Чтение онлайн

«Мне кажется, — заявил Бухарин, — что основа разногласий лежит в различном понимании вопроса о стабилизации. Политбюро в лице его большинства в кардинальном пункте оценки международного положения — в вопросе о так называемой стабилизации капитализма — имело совершенно определённое мнение… Мы считаем, что факт капиталистической стабилизации существует, что эта стабилизация имеет относительный характер и частичный характер. Из этого нужно исходить».

Повторив, но многословно, определение, данное Сталиным, докладчик тут же постарался исказить суть сказанного. «С другой стороны, — путанно проложил Бухарин, — точно также мы считаем, что последние события — в первую очередь английская стачка, а затем события в Польше, не говоря уже о революционно-национальной борьбе в Китае, что все эти события, особенно резко подчёркивают относительность капиталистической стабилизации… Это… говорит о том, что мы здесь будем иметь возможное развитие по революционному пути (выделено мной. — Ю.Ж.), что из двух перспектив — революционной и более затяжной — революционная подчёркивается при сохранении в наличности обеих этих перспектив».

Бухарин, произнося всё это, так и не смог объяснить слушателям: есть ли стабилизация, пусть и относительная, даже частичная, исключающая сама по себе возможность борьбы революционной, или её нет, и только тогда революционное движение возможно. Мало того, докладчик начал обвинять Зиновьева именно в том, что сам только что высказал: «В одном и том же докладе, в одном и том же выступлении (21 мая. — Ю.Ж.) товарищ Зиновьев развивает два мнения, из которых каждое противоречит другому… Это и есть выражение путаницы, которая существует в голове товарища Зиновьева».

Столь вызывающе грубо охарактеризовав позицию главы ИККИ, Бухарин перешёл к оценке взглядов Троцкого. Правда, по частному случаю: «Троцкий внёс предложение об ультиматуме (Генсовету. — Ю.Ж.) о том, что мы должны открыто порвать (с Англо-русским комитетом. — Ю.Ж.), если он (ультиматум. — Ю.Ж.) Генсоветом будет отклонён… Сейчас, мне кажется, можно уже говорить, что наша линия оказалась безусловно правильной и подтверждена опытом».

Обращение к событиям в Польше и Китае потребовалось Бухарину с той же целью — дискредитировать Зиновьева и Троцкого. Доказать ошибочность их оценок.

«Товарищ Зиновьев, — продолжал Бухарин, — в конце событий (переворота Пилсудского. — Ю.Ж.) выступил как самый решительный критик польской компартии, наиболее решительный из всех нас. А в первоначальной стадии товарищ Зиновьев напирал на то, чтобы в Польше не совершать болгарской ошибки, то есть нейтралитета… Нам было сделано предложение — сначала товарищем Троцким, а потом товарищем Зиновьевым — о том, что коммунистическая партия (Китая. — Ю.Ж.) должна порвать с Гоминьданом, должна выйти из Гоминьдана, и по этому поводу существует определённое решение Политбюро, которое говорит прямо: „Признать вопрос о разрыве между Гоминьданом и компартией, имеющий первостепенное политическое значение. Считать такой разрыв совершенно недопустимым. Признать необходимым вести линию на сохранение компартии в Гоминьдане”.

«Мы в этом Гоминьдане, — продолжал Бухарин, — играем руководящую роль. Мы в этом Гоминьдане осуществляем гегемонию нашей партии во всём национально-революционном движении, которое охватывает мелкобуржуазные элементы». И пояснил для тех, кто так и не понял сути ошибок Зиновьева: взгляды главы ИККИ «есть проявление той же самой отзовистской линии, которая не понимает, что нужно бороться с остервенением, бороться, несмотря ни на какие трудности, что нужно не давать себя ставить в положение изолированных людей». И саркастически добавил, чтобы окончательно уничтожить Зиновьева: «Если вы возьмёте некоторый общий уклон, то он заключается в том, что есть или левые фразы, не соответствующие действительному положению вещей, или левые фразы, прикрывающие правую политику, как, например, в случае с Китаем» [208] .

Изображая из себя проницательного политика, способного безошибочно направлять деятельность Коминтерна по пути мировой революции, Бухарин обольщался.

Не прошло девяти месяцев, как войска Чан Кайши подавили рабочее восстание в Шанхае, использованное Гоминьданом как повод для разрыва с компартией. Англо-русский комитет так и не возобновил свою работу, а в сентябре следующего года был распущен по инициативе Генсовета. Что же касается компартии Польши, то она не смогла, следуя рекомендациям ИККИ, завоевать массы и повести их за собой вплоть до… 1945 года.

Конечно, Зиновьев о том ничего ещё не мог знать. Не подозревал, что грядущие события подтвердят правоту его, а не Бухарина. А потому, поднявшись на трибуну сразу вслед за докладчиком, совершил роковую ошибку: стал оправдываться и уже только этим загодя поставил себя в положение виноватого. Да ещё и попытался растолковать участникам пленума не столько свою позицию, сколько ошибочность действий Политбюро.

«Английские события, — безуспешно втолковывал Зиновьев членам ЦК и ЦКК, — и те вопросы, которые выдвинуты ими, не были и не могли быть, конечно, предусмотрены ни партсъездом, ни решениями наших пленумов… Вот почему я считаю, что ничего удивительного нет, если по этому вопросу вышли серьёзные разногласия в Политбюро. И в этом факте, взятом самим по себе, никакой беды ещё нет.

Беда заключается в том, что разногласия, возникшие в Политбюро, товарищ Бухарин и ряд других товарищей немедленно попытались перенести в печать и на широкие собрания в форме, в высшей степени резкой и обостряющей споры, излагая позицию меньшинства в Политбюро, мягко говоря, крайне тенденциозно (выделено мной. — Ю.Ж.)».

Назвав только Бухарина, Зиновьев тут же поспешил оговориться. Политический опыт подсказывал ему: свою оценку прежде всего английской стачки Бухарин выработал совместно со Сталиным. Но не зная, естественно, об их переписке в конце мая — начале июня, посчитал истинным её автором генсека, а потому и поведал пленуму своё представление о том, как вырабатывалось решение.

«Большинство в Политбюро, — продолжал Зиновьев, — в отсутствии товарища Сталина — надо это сказать прямо — несколько блуждали ощупью. И только с приездом товарища Сталина, наиболее авторитетного представителя большинства, мы получили полностью теорию большинства… Она сводилась к следующему.

Товарищ Сталин говорил: Троцкий и Зиновьев виноваты в том, что хотят «перескочить через нынешнюю ступень английского рабочего движения. Они не понимают того, что то, что мы сейчас имеем, это есть ступенька, которая исторически дана. Они не понимают того, что вожди не сваливаются с неба. Они не понимают того, что, чтобы руководить таким массовым движением, надо приспособиться к нему».

Продолжая выступление, Зиновьев уже постоянно ставил на первое место Сталина, а Бухарина — на второе. Да ещё поспешил ехидно заметить: «Бухарин дал нам (в докладе. — Ю.Ж.) перепев того, что было сказано товарищем Сталиным в Политбюро». И всё же Зиновьев никак не мог проигнорировать того, кто и обрушил на него поток резкой, уничижительной критики.

«Я позволю себе думать, — говорил Зиновьев, — что едва ли вы были удовлетворены тем анализом, который вы слышали от товарища Бухарина. Почему этот анализ был так поразительно слаб? Понятно… Вместо того чтобы дать отпор гнилым настроениям, вместо этого ищут ультралевого противника там, где его нет».

Лишь разделавшись со своими критиками, глава ИККИ стал высказывать собственную позицию:

«Может быть, у нас будет англо-русский комитет горняков, но прежний Англо-русский комитет как организация солидарности рабочих погиб. Это ясно.

Нам заявляют, что дело идёт о работе английских коммунистов в профсоюзах, и если мы этого шага не сделаем, то это будет лозунг выхода из профсоюзов. Неужели не элементарно ясно, что такие заявления есть вопиющий оппортунизм, что вы нарушаете самую элементарную и азбучную основу большевизма! Неужели не ясно, что такая тактика толкает английское рабочее движение и Коминтерн по неправильному пути.