Чтение онлайн

Главным же счёл следующие позиции, которыми и дополнил краткий вариант:

«Мы сходимся во взглядах на вопросы стабилизации капитализма и связанные с этим перспективы дальнейшего развития мировой революции (в частности, на «теорию» победы социализм в одной стране и т. д.)…

Мы одинаково оцениваем нынешнюю политику сталинского большинства как глубоко неверную, ведущую в сторону от Ленина к мещанской «ком(мунистическо-)народнической» линии.

Мы в основном одинаково смотрим на вопросы индустриализации и хозяйства вообще.

Мы в основном одинаково оцениваем кулацкую опасность и вопросы, связанные с дифференциацией деревни вообще.

Мы одинаково оцениваем проблемы НЭПа и новой буржуазии.

Мы одинаково смотрим на рабочий вопрос, как он стоит перед СССР в нынешнюю стадию революции.

Мы одинаково оцениваем проблемы, связанные с профсоюзами и их ролью в нашей стране.

Мы одинаково оцениваем положение вещей внутри партии, нынешний сталинский внутрипартийный режим, мы в основном одинаково подходим к вопросам внутрипартийной демократии, в частности, мы одинаково оцениваем результаты XIV съезда ВКП и его поход против ленинградских рабочих — основного ядра партии и революции.

Мы одинаково оцениваем тенденцию к союзу с Амстердамом к замазыванию предательства Генсовета, к замене Коминтерна суррогатом вроде обанкротившегося Англо-русского комитета, к отдаче целых братских партий Коминтерна в руки Бела Кунов (один из руководителей Венгерской советской республики в 1919 году, член бюро секретариата ИККИ — Ю.Ж.), Найманов (Хайнц Найман, редактор газеты «Роте фане», представитель компартии Германии в ИККИ, член бюро секретариата ИККИ. — Ю.Ж.) и т. п.» [205] .

Вот теперь, использовав общие оценки — свои и Троцкого, Зиновьев мог не сомневаться в создании оппозиционного блока, слухи о котором быстро достигли Ленинграда. Живший и работавший там в те дни Виктор Серж (В.Л. Кибальчич), твердокаменный троцкист, пятнадцать лет спустя так вспоминал о сложившейся ситуации.

«Оппозиция 1923 года мучилась вопросом, с кем сомкнуться. Мрачковский (видный троцкист, в 1920-25 годах командующий войсками Приуральского, затем Западно-Сибирского военных округов, потом на хозяйственной работе. — Ю.Ж), герой боёв на Урале, сказал:

— Не смыкаться ни с кем. Зиновьев в конце концов предаст нас, а Сталин надует.

Я опасался утверждения бюрократической власти Зиновьева, это было бы самым худшим. Все перемены должны работать на оздоровление. Гроссман — Рощин (И.С. Гроссман, деятель международного и российского анархизма. — Ю.Ж.), лидер синдикалистской группы «Голос труда», поделился со мной своей озабоченностью.

— Сталин жалуется на шутов и холуёв из Коминтерна и готовится лишить их хлеба, когда скинет Зиновьева. Не боитесь ли вы, что Коммунистический интернационал от этого пострадает?

Я ответил:

— Нет ничего лучшего для Интернационала, чем лишить его куска хлеба. Рвачи уйдут в сторону, искусственные партии лопнут, это оздоровит движение…

Зиновьевцы утверждали, что могут рассчитывать (в Ленинграде. — Ю.Ж.) на 500–600 подпольно организованных человек. Эта цифра вызывала у нас сомнение, но мы решили начать кампанию привлечения людей, чтобы иметь такую же организацию на случай, если придётся сравниваться численностью. Группа Зиновьева, которой была известна наша слабость, потребовала немедленного слияния организаций» [206] .

Предчувствия Зиновьева оправдывались.

17 июня, на следующий день после публикации в «Правде» доклада Сталина с резкими нападками на главу ИККИ, ПБ назначило открытие очередного пленума ЦК на 10 июля. С повесткой дня, включавшей три рутинных вопроса — перевыборы в советы, жилищное строительство, хлебозаготовки, а также ещё один, имевший откровенно политический характер и только косвенно связанный с Зиновьевым, — дело Лашевича.

А три недели спустя, 8 июля, за два дня до намеченного ранее начала работы пленума, ПБ скорректировало собственное решение: перенесло пленум на три дня (а 12 июля — ещё на день позже) и дополнило повестку пятым вопросом — докладом Бухарина об английской стачке, несмотря на то, что обсуждение такого рода проблем входило в компетенцию ИККИ, но никак — ЦК ВКП.

Судя по публикации в «Правде» от 26 июня, новый доклад должен был быть непременно обращён против и Троцкого, и Зиновьева. Только тогда Троцкий пошёл на открытое сближение с Зиновьевым. Не стал тратить время на обсуждение соглашения, оставшегося-таки проектом, просто подтвердил его на деле, подписав 13 июля вместе с Зиновьевым записку, адресованную ПБ, выразившую их общий протест против назначенных «в Москве собраний бюро ячеек и самих ячеек для проведения в спешном порядке резолюций по вопросам, подлежащим разрешению ЦК и ЦКК», предупреждавшей: «благодаря этим действиям секретаря Московской организации тов. Угланова ЦК будет поставлен перед фактически начатой сверху односторонней дискуссией» [207] . Тем поспешили снять с себя ответственность за все возможные последствия.

Записка не помогла. С первых же минут работа объединённого пленума ЦК и ЦКК, открывшегося 14 июля в 11 часов утра, пошла так, как и была задумана «большинством». Его представители дружно обрушились на тех, кого решено было сделать ритуальной жертвой, — на «новую оппозицию», не существовавшую ещё накануне и созданную правыми и центристами ради одного — отвлечь внимание партии, а вместе с тем и страны от задач, давно и настойчиво требовавших решения, и прежде всего экономических.

Тон задал первый докладчик, Бухарин. Хотя тема его выступления требовала дать анализ последних событий в Великобритании, Польше и Китае, оценить их с точки зрения мирового коммунистического движения, предложив дальнейшие действия для Коминтерна, а вместе с ним и ВКП, начал он говорить совершенно о другом.

«В мою задачу, — сразу же заявил Бухарин, — входит в первую очередь информировать пленум ЦК о тех разногласиях, которые были в Политбюро в связи с решением соответствующих вопросов». Ошарашив такими словами участников объединённого пленума, сознательно сбив их с толку, Бухарин продолжил в том же духе.

«Оппозиционные товарищи, — заклеймил пока ещё не названных еретиков Бухарин, — считали необходимым и нужным каждый деловой вопрос превратить в высокопринципиальный и считали допустимым и позволительным — чего никогда не было за всё существование Политбюро, — обрушиваться на большинство Политбюро на основе разногласий, которые были. Обрушиваться совершенно неслыханными обвинениями».

Таким образом Бухарин не счёл нужным сообщить, с кем, на основе чего разногласия. Просто осудил «оппозиционных товарищей» за сам факт разных мнений при обсуждении вопросов до принятия решения, а также и за сам факт несогласия с большинством, видимо, только благодаря численности и обладавшим знанием истины.

Лишь вынеся обвинение, Бухарин перешёл к собственно обвинению.

И начал с той самой проблемы, о которой не захотел говорить сам в докладе 8 июня, но которую Сталин считал наиважнейшей.