Чтение онлайн

Рыков не смог не признать и отсталость сельского хозяйства, и необходимость индустриализации. Однако выход из этого порочного круга отнёс на весьма неопределённое время: «Политика партии в области сельского хозяйства… направлена к тому, чтобы в деревне неуклонно укреплялись и расширялись социалистические формы хозяйства… все мероприятия в сельском хозяйстве должны исходить из необходимости дальнейшего укрепления союза рабочих с основной массой крестьянства — бедняками и середняками».

Но тут снова вернулся к критике взглядов оппозиции, становившейся навязчивой: «15-я партийная конференция решительно осуждает попытки оппозиции изменить эту политику в отношении крестьянства под флагом защиты будто бы интересов индустриализации…

Попытка рассматривать крестьянство только как объект обложения, дабы путём чрезмерных налогов и повышения отпускных цен увеличить изъятия средств из крестьянского хозяйства, должна неизбежно приостановить развитие производительных сил деревни, уменьшить товарность сельского хозяйства и создать угрозу разрыва союза рабочего класса и крестьянства, ставя под угрозу социалистическое строительство».

Столь сложные теоретические построения нуждались в веском подтверждении. И потому Рыкову пришлось, по возможности избегая абсолютных цифр, демонстрировать рост продукции, используя показатели в довоенных ценах, что никому уже ничего не говорили и которые просто приходилось принимать на веру.

Отступать от такого приёма Рыков позволял себе только для демонстрации отдельных достижений, да и то относительных: сельского хозяйства — «объём хлебозаготовок увеличился до 58 миллионов пудов против 318 миллионов предыдущего года»; промышленности — величина капитальных вложений достигла 778 миллионов против 385 миллионов 1924-25 года; внешней торговли — экспорт возрос с 508 до 685 миллионов, а импорт с 635 миллионов до 730, хотя и сохранилось отрицательное сальдо; социальной сферы — зарплата повысилась с 463 рублей в год до 571 рубля.

В целом же, вынужден был признать Рыков, народное хозяйство страны так и не сумело выйти из кризисного состояния. Но объяснил то не «кулацкой забастовкой» в ходе заготовительной кампании 1925 года и сохранявшимся острым товарным голодом, как было в действительности, а «теми специфическими затруднениями истекшего года, которые были вызваны приступом к осуществлению не соответствовавших ресурсам страны планов капитальных затрат и развёртывания промышленности, превышающих валютные ресурсы экспорта, а также чрезмерным использованием эмиссии для хлебозаготовок и финансирования хозяйства в начале истекшего года».

Перейдя к ближайшим перспективам, глава правительства назвал наиважнейшим, поставив на первое место, «использование всех возможностей для максимального увеличения продукции промышленности с целью изживания недостатка промышленных товаров и общего оздоровления товарооборота». И для того предложил «увеличить при малейшей возможности дополнительный ввоз иностранного сырья для полной нагрузки отраслей промышленности, работающих на широкий рынок».

Иными словами, главным в народном хозяйстве посчитал не индустриализацию, о которой поначалу говорил как о важнейшей цели, а всего лишь снабжение деревни ширпотребом, что позволило бы ликвидировать затянувшийся товарный голод. Правда, дорогой ценой — наращивая экспорт хлеба и благодаря тому импортируя всё то, что страна вполне могла производить сама. Чтобы такое предложение никто не расценил отступлением от линии партии, принятой XIV съездом, Рыков поспешил уточнить: «Осуществление индустриализации на данной ступени развития упирается в необходимость максимального ввоза оборудования, возможность которого зависит от размера экспорта и освобождение импорта от тех товаров, которые могут быть произведены внутри СССР». А для того придётся в первую очередь строить элеваторы, холодильники, фабрики для первичной переработки сельскохозяйственной продукции, предназначенной для вывоза. И пообещал: «Оборудования в предстоящем году будет ввезено три раза больше истекшего года. Сырья предполагается ввезти в размерах, обеспечивающих рост производства».

Постоянное возвращение к нуждам сельского хозяйства и необходимости всячески помогать ему, заставляло Рыкова помнить и об индустриализации, тем более что тезисы он начал столь пафосным заявлением о её необходимости. Однако для её осуществления предложил использовать главным образом то, что растянуло бы модернизацию СССР на многие, очень многие десятилетия: «Улучшение работы самой промышленности, технические достижения, лучшую организацию рабочей силы, подъём производительности труда, снижение накладных расходов, решительное сокращение иммобильных ресурсов (перевода оборотных средств в основные. — Ю.Ж.) и т. п.». Всё то, что действительно следовало делать, но, как многократно отмечали Троцкий и Дзержинский, Преображенский и Пятаков, это являлось лишь дополнительным, но никак не основным источником необходимых средств.

Вместе с тем в полном противоречии с такими предложениями Рыков потребовал «обеспечить вложение в капитальные работы по промышленности не менее 900 миллионов рублей, а вместе с электрификацией — не менее 1 миллиарда».

Потребность же в столь огромных ассигнований по бюджету глава правительства изложил следующим образом: «Имея в виду необходимость формировать постановку в нашей стране производства орудий производства с целью уничтожения зависимости от капиталистических стран в этой решающей для индустриализации области, конференция ставит перед государственными и хозяйственными органами задачу всемерного развития машиностроения» [296] . Однако не сказал того, что был обязан. Не раскрыл поставленную задачу. Не указал — какие именно заводы, где и в какие сроки должны быть построены.

Подчёркнутая двойственность тезисов Рыкова, столь необычная для партийных документов, выносимых на рассмотрение пленума, могла бы иметь положительное значение. Позволяла в ходе даже очень острой дискуссии более чётко сформулировать основную задачу партии в области народного хозяйства. Вместе с тем наличие в тезисах предложений по индустриализации послужило бы окончательному примирению враждующих сторон. Но так не произошло.

Рыков далеко не случайно уже при открытии пленума заявил: «Ввиду близости конференции нет надобности ни заслушивать доклад, ни подробно рассматривать тезисы», которые «в основном соответствуют линии Центрального комитета» [297] . Поступил так для того, чтобы не тратить время на выступления оппозиционеров, чья судьба была предрешена.

Ещё в конце июня Сталин, находившийся в отпуске по болезни, писал Молотову, Бухарину и Рыкову: «До появления группы Зиновьева оппозиционные течения (Троцкий, «рабочая оппозиция» и др.) вели себя более или менее лояльно, более или менее терпимо. С появлением группы Зиновьева оппозиционные течения стали наглеть, ломать рамки лояльности. Группа Зиновьева стала вдохновителем всего раскольнического в оппозиционных течениях, фактическим лидером раскольнических течений в партии».

«Такая роль, — пояснил генсек, — выпала на долю группы Зиновьева потому, что она лучше знакома с нашими приёмами, чем любая другая группа; она вообще сильнее других групп, и имеет в своих руках ИККИ (председателя ИККИ), представляющий серьёзную силу; она ведёт себя ввиду этого наглее всякой другой группы, давая образцы «смелости» и «решительности» другим течениям. Поэтому группа Зиновьева является сейчас наиболее вредной, и удар должен быть нанесён на пленуме именно этой группе… Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода его из ПК, если не будет прекращена его работа по подготовке раскола».

И добавил многозначительно: «Либо мы этот удар сделаем сейчас в расчёте, что Троцкий и другие опять станут лояльными, либо мы рискуем превратить ЦК и его органы в неработоспособные учреждения». А за месяц до открытия пленума уточнил важную деталь: «Нам не миновать постановки вопроса о снятии Григория (Зиновьева. — Ю.Ж.) с КИ (Коминтерна. — Ю.Ж.)» [298] .

Основанием для столь невиданного кадрового решения послужило внесённое в порядок дня пленума только в момент его открытия сообщение ПБ и ЦКК в связи с постановлением ПБ от 4 октября («расследовать все… факты нарушения партдисциплины и… перенести этот вопрос на объединённое заседание пленума ЦК и ЦКК»). Неблагодарную миссию обосновать такое предложение поручили Ем. Ярославскому, уже и без того стяжавшему дурную славу беспринципного обличителя оппозиции.

Готовясь к выступлению, Ярославский не стал мудрствовать. Просто обобщил и уже говоренное на июльском пленуме Куйбышевым и Янсоном, и изложенное в письмах Бухарина, Рыкова, Томского, и содержащееся в постановлениях президиума ЦКК не только за текущий год, но и значительно более ранних. Потому не стал доказывать фракционную деятельность оппозиции, посчитал таковую для всех аксиомой и начал с констатации.

ЦКК якобы установила «образование не только в Москве Ленинграде, но и в целом ряде других городов… комитетов, кружков, бюро, активов и других нелегальных организаций… То, что нам известно, рисует картину, которую можно охарактеризовать как попытку создания внутри ВКП(б) другой партии, другой организации, которая имеет руководящие центры — как общий руководящий центр, так и местные, районные и другие, которые имеют свою печать… установили уже в нескольких местах членские взносы на организационные расходы, на печатание литературы и её распространение, на поддержку исключённых из партии… Затем мы имеем сведения о намерении «повести работу среди политработников Красной армии» [299] .