Чтение онлайн

Действительно, хотя Сталин и начал вроде бы издалека с образования объединённой оппозиции в ходе работы апрельского пленума, объяснил её возникновение стремлением Каменева и Троцкого дать ответ на тезисы Рыкова по хозяйственным вопросам. Вернее, категорическим неприятием ими предложенных главой правительства решений двух основополагающих задач: продолжавшейся дифференциации деревни, ведущей к усилению кулака, ограничения источников финансирования индустриализации.

Генсек не стал уточнять, о чём же конкретно шёл спор. Но если тогда, весной, поспешил пояснить Сталин, у лидеров оппозиции ещё и были незначительные разногласия непринципиального характера, то на июльском пленуме Зиновьев и Троцкий уже выступили солидарно, что и нашло выражение в их совместной декларации.

Но придерживался Сталин сути разногласий между большинством и меньшинством лишь поначалу. Очень скоро забыл об экономике и перешёл к иному, весьма далёкому от неё. Стал выяснять, какие же ошибки с точки зрения партийной дисциплины якобы совершили лидеры оппозиции в конце сентября — начале октября. Заодно напомнил и о всем хорошо известном — о заявлении оппозиционеров, сделанном 16 октября, выражавшем их раскаяние. А затем углубился в дебри догматизма. Занялся сравнением того, что писал Ленин о правомочности создания блоков внутри партии. Признал, что вождь мирового пролетариата действительно создал сам блок, существовавший в 1910-12 годах. Но тут же разъяснил, что в дальнейшем Ленин не допускал даже мысли о каких-либо блоках.

Сделал Сталин и попытку, понимая её безнадёжность, внести раскол в объединённую оппозицию. Напомнил о противостоянии Зиновьева и Троцкого в начале 1925 года, но тут же выразил твёрдую уверенность в том, что никаких перспектив у них больше нет, так как «экономическое положение теперь лучше, чем они предполагали». И сразу же перешёл к тому, что счёл в данном случае более важным, — к теоретическому обоснованию доказательства принципиальных ошибок, допущенных оппозицией в последнее время. Но при обсуждении не проблем народного хозяйства, как можно было ожидать, а его собственного основополагающего положения о возможности построения социализма в одной стране — Советском Союзе. Хотя на 14-й конференции, прошедшей ещё в апреле 1925 года, по этому вопросу была принята компромиссная резолюция, призванная примирить Сталина с его оппонентами, генсек продолжал считать правым только себя. Снова использовал ссылки на труды Ленина, противопоставляя им высказывания Троцкого, относящиеся к 1917-22 годам.

Заканчивая почти трёхчасовой доклад, самый продолжительный из сделанных на конференции, Сталин с резкими нападками обрушился теперь на. Зиновьева и Каменева, Смилгу и Радека по другому поводу. За их постоянную критику «прокулацких», в их понимании, взглядов Бухарина. Тех самых, суть которых отстаивал глава правительства, выступая на конференции. Слепо следуя за Рыковым, генсек заявил: «Говоря о политических и организационных ошибках оппозиции, я имею в виду такие вопросы, как вопрос о гегемонии пролетариата в деле хозяйственного строительства, вопрос об индустриализации… Партия (Сталин смело отождествил себя со всей ВКП. — Ю.Ж.) исходит из того, что в своей политике вообще, в экономической политике в особенности, нельзя отрывать индустрию от сельского хозяйства, что развитие этих двух основных отраслей хозяйства должно пойти по линии их сочетания, по линии их объединения в социалистическом хозяйстве. Отсюда наш, социалистический метод индустриализации страны через неуклонное улучшение материального положения трудящихся масс, в том числе и основной массы крестьянства как основной базы развёртывания индустриализации».

Говоря так, Сталин не захотел или не смог раскрыть такую взаимосвязь. Сделать это просто и ясно, как он обычно делал при объяснении сложных проблем. Лишь ещё раз повторил: «Основной плюс социалистического метода индустриализации в том, что он ведёт… не к обострению внутренних противоречий, а к их исчезновению… неуклонно расширяет внутренний рынок и подымает ёмкость этого рынка, создавая, таким образом, прочную внутреннюю базу для развёртывания индустриализации».

Тем самым Сталин фактически отказывался от собственного объяснения индустриализации как производства средств производства, то есть металлургии, станко- и машиностроения. Свёл её, вслед за Бухариным и Рыковым, всего лишь к ликвидации товарного голода, насыщению рынка товарами широкого потребления. Как же он смог вычеркнуть из памяти несомненно давно обдуманную чёткую программу индустриализации, которую чуть более года назад изложил Молотову?

«Я думаю, — писал Сталин 20 июля 1925 года, — что ни в этом году, ни в будущем году мы по состоянию своих финансов не сможем заняться Днепростроем. Вчера ещё отвергли план (модернизации) нефтепровода в Закавказье (на заседании ПБ 8 июля. — Ю.Ж.), хотя он более реален в данный момент и вчетверо дешевле. Спрашивается, на каком основании мы должны принять менее реальный для сегодняшнего дня и вчетверо дорогой план Днепростроя? Разве у нас так много денег? Разве Донбасс (район Днепростроя) переживает топливный голод, а не наоборот? Откуда такая спешка?

Нам нужно, прежде всего, новое оборудование для наших изношенных заводов и фабрик. Разве эта нужда удовлетворена? Нам нужно, далее, расширить заводы сельскохозяйственных машин, ибо мы всё ещё вынуждены покупать за границей самые простые сельскохозяйственные орудия на десятки миллионов рублей. Нам нужно, затем, построить по крайней мере один тракторостроительный завод, новый и большой завод, ибо без такого или таких заводов мы не сможем дальше развиваться. Нам нужно, наконец, поставить медное дело, развить производство свинца, улучшить нашу военную промышленность, ибо без этого нас побьют голыми руками.

Разве всё это удовлетворено уже?

Как можно обо всём этом забыть нам, страдающим недостатком капитала?

Я думаю, что кроме всякого рода опасностей, у нас есть ещё одна серьёзная опасность — это опасность растранжирить кое-какие накапливающиеся копейки, растратить их впустую, необдуманно и тем затруднить нашу строительную работу» [309] .

Обо всём этом Сталин не захотел вспоминать. Но даже изменив столь радикально свою позицию, не пожелал растолковывать, как же можно добиться «подъёма ёмкости внутреннего рывка». Отделался общими, ничего не значащими фразами.

О задачах партии в хозяйственном строительстве генсек говорил явно вымученно, непродуманно, непрочувствованно. Как бы по принуждению. Зато более убедительно — об оппозиции и её ошибках, к чему и вернулся.

«Оппозиционный блок, — поддакивал генсек Рыкову, — исходит из противопоставления сельскому хозяйству и сбивается на путь отрыва индустриализации от сельского хозяйства. Он не понимает и не признаёт, что нельзя двигать вперёд индустрию, обходя интересы сельского хозяйства, нарушая эти интересы (выделено мной. — Ю.Ж.). Он не понимает, что если индустрия является руководящим началом народного хозяйства, то сельское хозяйство, в свою очередь, представляет ту базу, на основе которой может развиваться у нас индустрия.

Отсюда рассматривание крестьянского хозяйства как «колонии», которую должно «эксплуатировать» пролетарское государство (Преображенский). Отсюда боязнь хорошего урожая (Троцкий), являющегося будто бы силой, могущей дезорганизовать нашу экономику. Отсюда своеобразная политика оппозиционного блока, сбивающегося на путь обострения внутренних противоречий между индустрией и сельским хозяйством, на путь капиталистических методов индустриализации страны».

Отстаивая позицию правых, Сталин попытался подкрепить её. Не фактами, цифрами, нет. Цитатой из статьи Преображенского 2,5-летней давности, давно уже ставшей притчей во языцех, не раз использовавшейся Бухариным и его учениками в борьбе с левыми. «Чем более экономически отсталой, — писал Преображенский, — мелкобуржуазной, крестьянской является та или иная страна, переходящая к социалистической организации производства… тем больше социалистическое накопление вынуждено опираться на эксплуатацию докапиталистических форм хозяйства».

Однако генсек не стал углубляться в дебри экономической теории, вряд ли тогда ему достаточно известной. Поступил гораздо проще, просто отвергнув изложенное в цитате.

«Я думаю, — делился своими размышлениями Сталин, — что Преображенский, приравнивая крестьянское хозяйство к «колонии» (Преображенский ни о какой «колонии» не писал. — Ю.Ж.) и пытаясь строить отношения между пролетариатом и крестьянством как отношения эксплуатации, подрывает тем самым, пытается подорвать, сам того не понимая, основы всякой возможной социалистической индустриализации. Я утверждаю, что эта политика не имеет ничего общего с политикой партии, строящей дело индустриализации на основе экономического сотрудничества между пролетариатом и крестьянством».