Чтение онлайн

Громыко постепенно приучал Брежнева к большой международной политике. Мэтр американской дипломатии 1970-х, госсекретарь Киссинджер был частым гостем в Москве. Киссинджер был истым антисоветчиком, идеологом союза с Пекином против Москвы. Любил светскую жизнь, позировал с голливудскими актрисами, за что был прозван «Генри-поцелуем». О Брежневе он говорил: «Бог меня за это накажет, но он мне нравится». Они с Брежневым съели пуд соли и, оставаясь идеологическими противниками, превратились в приятелей. Брежнев называл его «наш хитрый Генри». Это означало одно: Леонид Ильич считал, что видит хитреца насквозь, что раскусил его. Он любил, как помещик Троекуров, ради потехи ставить гостя в неудобное, непривычное положение. То неожиданно начинал демонстрировать качества шофера-лихача – и Киссинджер, которому Брежнев отвел роль пассажира, уже прощался с жизнью от эдакой «быстрой езды». То приучал хитрого Генри к охоте на кабанов, доверяя ему важное дело – резать колбасу. Ему удалось произвести на Киссинджера впечатление русского ухаря из старого голливудского фильма. «Он настоящий русский, полный чувств, с грубым юмором», – восторгался ушлый патриций удалым варваром. Госсекретарь удивлялся неукротимому темпераменту Брежнева, который бурлил даже на официальных встречах: «Он почти никогда не вел сам прямые переговоры. У него была одна черта, которая меня обескураживала. Мы обычно встречались в его кабинете. Он говорил что-то, а потом не сидел, ожидая перевода, а отходил, звонил куда-то в другом конце комнаты. А когда переводчик заканчивал и я начинал говорить, он все еще где-то шлялся… Я говорил, а он ходил, и когда я договаривал, он приходил и слушал переводчика… Я бы рад был сказать, что у нас все было сердечно, но, естественно, иногда были и разногласия…». Разногласий было немало – и Брежнев, управляемый коллективным умом Политбюро, оказывался неуступчив, несмотря на широкую душу… Как-то Киссинджер назвал Брежнева великолепным шофером, но слабым политиком. Кто же кого переиграл в семидесятые – на автотрассах, на охотах, за столом? Пока Брежнев юродствовал перед Киссинджером – советские ракеты нависали над Европой.

У радушного Брежнева выработался занятный ритуал: при знакомстве с иностранными послами он дарил им три конфеты. Разумеется, это были отличные шоколадные конфеты московского производства – как правило, фабрики «Красный Октябрь». Подарок был со смыслом, Брежнев приговаривал: «Съешьте одну из них – за вашу страну, другую – за вас, третью – за ваших детей». Это впечатляло. Казенная формула «встреча прошла в теплой, дружественной обстановке» обретала реальное воплощение. Об этой конфетной дипломатии вспоминал индийский дипломат Трилоки Натх Кауль.

В героическом гагаринском ремесле были новые победы над американцами – такие, как выход Алексея Леонова в открытый космос. Лунную гонку – увы – в 1969 году мы проиграли, но подсластили пилюлю «триумфом космической автоматики» – лунным трактором. В 1971 году на орбиту выведена первая в мире станция «Салют-1». Посланцы СССР дежурили на седьмом небе круглогодично, побивая рекорды пребывания в космосе. Символом разрядки было рукопожатие в космосе героев «Союза» и «Аполлона». Символом укрепления братской дружбы народов социализма – совместные полеты с космонавтами из ЧССР, ПНР, НРБ, ВНР, ГДР, СРР, ДРВ, Кубы и даже МНР. Не буду расшифровывать аббревиатуры, пускай в этой книге дружественные страны называются по-брежневски.

Кто назвал восемнадцатилетие Брежнева эпохой застоя? Геологи? Нефтяники? Горные инженеры? Офицеры? Или, может быть, оружейники? Они находили для той эпохи другие определения: «Прорывное было время». Конечно, по сравнению с эпохой Сталина или Петра Великого брежневские прорывы и скачки выглядят не впечатляюще. Зато в 1964—1982 годах Россия продемонстрировала способность к эволюционному развитию без катаклизмов, без крови и штормовой штурмовщины.

Социалистическая система при Брежневе сохраняла (и укрепляла!) внешнюю монолитность. Нефтегазовые достижения СССР сделали надежнее экономические скрепы содружества. Главы государств восточного блока казались не менее «своими людьми» в Кремле и Ялте, чем когорта Политбюро. Гусак, Герек, Живков, Хонеккер, Кадар. Сложнее обстояли дела с капризным и своенравным Чаушеску. Тяжелое наследство получил Брежнев в отношениях с титовской Югославией. К счастью, двум жизнелюбивым маршалам удалось найти общий язык, Брежнев и Тито стали друзьями. Но случались в мире социализма и серьезные политические кризисы. Об одном из них – пражском 1968-го – мы расскажем в специальной главе. Дважды заставила поволноваться Польша. СССР не предпринял военного вмешательства в польские дела, ограничился партийным диктатом и экономической помощью. «Не танками, так банками», – говорили в ЦК. Поляки отвечали каламбуром на каламбур: «Лучше Каня, чем Ваня», имея в виду Станислава Каню, который некоторое время был компромиссным руководителем Польской Объединенной Рабочей Партии. Впрочем, штык и ракета в политике стран Варшавского договора всегда играли не последние роли, они создавали атмосферу содружества. И Станиславу Кане Брежнев сказал в стиле оракула: «Мы не войдем. Но, если возникнут сложности, то войдем». Генштаб СССР контролировал всю территорию Восточной Европы. Но метания Польши, где оппонентами коммунистов стали не «гнилые интеллигенты», а представители рабочего класса, были отчетливым знаком беды.

Рутинная идеология, пронизывавшая быт советского человека от октябрятского возраста, к семидесятым годам начала подгнивать. Коммунистическим идеям пришлось выдерживать конкуренцию с западным глянцем, с холеными джентльменами и сексуальными сиренами «Плейбоя», с индустрией молодежной моды, с изобильной картинкой супермаркета. Политические комментаторы усердно разъясняли преимущества советской системы, говорили о коммунистических перспективах, но картинка западной скатерти-самобранки поражала воображение и все чаще побеждала, овладевала умами. Главные враги советского образа жизни – мещанство, потребительская идеология, частнособственнические инстинкты. При Брежневе (и в этом был его стиль!) борьба с этой чуждой идеологией проходила компромиссно, в духе разрядки. Оказалось, добропорядочный советский гражданин не обязан быть коммунистическим аскетом и фанатиком. Если раньше несвязанные с идеологией развлечения считались сомнительными – как «гражданин Вертинский» в стихотворении Ярослава Смелякова «Любка Фейгельман». Герои кинокомедий – таких, как «Цирк» или «Трактористы» – символизировали победу нового строя. Спортсмены воплощали «готовность к труду и обороне» и своими рекордами тоже утверждали преимущества социализма. А Брежнев сам подавал пример азартного боления с минимумом политических подтекстов. Появилась массовая культура, которая пропагандировала советские ценности менее навязчиво, чем это делалось во времена Хрущева и Сталина. Появилась беззаботность, не свойственная осажденной крепости.

Главной идеологической скрепой брежневского времени была героика Великой Отечественной. Все остальные святыни пожухли, их воспринимали всерьез только пионеры и немногие убежденные большевики. Остальные – в большинстве своем – сохраняли лояльность к советской власти, но «верующими коммунистами» не были. А Победа оставалась настоящей святыней. С героикой Победы была связана каждая семья. Идеологи были правы, соединяя образ Брежнева с историей Победы. Но, увы, они перегнули палку. О воспоминаниях Брежнев подумывал давно. Он был хорошим рассказчиком. Георгий Арбатов вспоминает: «У Брежнева была хорошая память, и он любил рассказывать, подчас довольно остроумно, точно схватывая детали, разные забавные истории. Вспоминал молодость, фронтовые годы, секретарство в Запорожье, работу в Казахстане и Молдавии. При этом часто повторялся, но никто не подавал виду, что это уже известно, – смеялись, выражали одобрение». Он уже подыскивал литераторов для работы над книгой, которую называл непротокольно: «Анкета и жизнь». Но с 1975-го самостоятельно руководить таким проектом Леонид Ильич не мог. В 1976 году за дело взялись Черненко, Замятин и его помощник Игнатенко. Наиболее активным личным пропагандистом Брежнева был шеф ТАСС Леонид Замятин – создатель брежневского культа. Они собрали кое-какие устные воспоминания Брежнева, воспоминания друзей и соратников вождя – и привлекли журналистов. Это были лучшие перья «Правды» и «Известий» – Анатолий Аграновский, Аркадий Сахнин и Александр Мурзин. Фронтовик Сахнин писал о войне, Аграновский – о послевоенном «возрождении», а Мурзин – о целине. Брежнев знакомился с текстами на слух – и давал добро на публикацию. В февральском номере «Нового мира» за 1978 год вышла первая часть воспоминаний – «Малая Земля». За ней последовали «Целина» и «Возрождение». Книжки получились добротные, лаконичные, идеологически ясные и полезные советскому большинству, но их задушили в объятиях и оглушили фанфарами. Отныне Брежнева должны были штудировать школьники и студенты. О ленинской премии по литературе, чтецких программах и театральных постановках нечего и говорить. Авторитет генсека скукоживался, анекдоты становились все злее.

Страсть к наградам дурно сказывалась на репутации Брежнева. Безусловно, у него всегда был этот грешок – любовь к почестям. Но Брежнев впал в бестактный орденской раж, уже будучи инвалидом. Утомленный болезнями и медициной, он разучился контролировать эту прихоть – а соратники с удовольствием использовали слабость Брежнева к наградам. Приглядимся. За первое десятилетие правления Брежнева (даже за двенадцатилетие, но для сравнения с Хрущевым ограничимся десятилетним сроком) лишь раз наградили звездой Героя Советского Союза – к шестидесятилетию. К этому времени он уже был Героем Социалистического Труда: Хрущев вполне справедливо наградил его за космические успехи в 1961-м. Заметим, что сам Никита Сергеевич за десять лет правления наградил себя тремя звездами Героя Социалистического Труда и – к семидесятилетию – звездой Героя Советского Союза. Значит, за десять лет правления Хрущев награждал себя в четыре раза активнее, чем Брежнев! Что касается другой высшей награды СССР – ордена Ленина, здесь расчет еще проще: Хрущев, правивший десять лет, был семикратным кавалером ордена Ленина, а Брежнев, правивший восемнадцать лет, был восьмикратным кавалером. Заметим, что у нескольких соратников Брежнева было – и по заслугам! – больше орденов Ленина. У Патоличева – 12, у Устинова – 11, у Рашидова и Славского – по 10, у Тихонова – 9… Да, начиная с 1976-го, с семидесятилетия, Брежнев потерял и здоровье, и чувство меры. Вторая звезда Героя Советского Союза к 70-летию – это еще куда ни шло. Но через два года, без юбилея и подвига, Брежнев становится трижды Героем Советского Союза – заметьте, не Социалистического Труда, а Советского Союза! Кто толкнул его на это бесстыдство? Ну, а к 75-летию четвертая Звезда героя уже никого не удивляла. А еще – орден Победы, как будто кто-то хотел поссорить Брежнева со столпами Отечества – фронтовиками и боевыми генералами. Чем оправдывал Брежнев этот золотой дождь? Как лидер миролюбивой сверхдержавы, он считал себя маршалом борьбы за мир. Сохранение мира он называл не меньшей победой, чем победа воинская. И с помощью такой софистики фронтовик Брежнев легко договорился с собственной совестью. Но политические ошибки обходятся дорого. Ордена окончательно поколебали авторитет Брежнева, который еще к 1975-му, до необоснованных наград, оставался высоким.

Во многих анекдотах Брежнев предстает находчивым простаком. Это простодушие любимого героя русских сказок. Вот Вилли Брандт на переговорах спрашивает Брежнева: «А что вы скажете по поводу размещения ракет средней дальности в европейской части СССР?». Леонид Ильич отвечает недоуменно: «А каких ракет?». В самолете Громыко говорит Брежневу: «Леонид Ильич, а хорошо вы им ответили – «А каких ракет?». Ну, просто срезали Брандта!» – «А какого Брандта?». Между прочим, авторы этого анекдота неплохо изучили стиль Брежнева. Он любил риторические вопросы и, в нарушение правил этикета, имел обыкновение эффектно отвечать вопросом на вопрос. В Хельсинки, после подписания знаменитой Декларации, Брежнев вышел к журналистам и принялся отвечать на вопросы. В те годы он уже редко прибегал к импровизации, но в Хельсинки почувствовал себя настоящим героем дня. И дважды Леонид Ильич ответил именно вопросом на вопрос. Его спросили о впечатлениях от совещания, Брежнев с обаятельной улыбкой ответил: «А вы как думаете?» и после многозначительной паузы принялся говорить о деле мира. Этим нехитрым приемом Брежнев пользовался умело, обезоруживал простодушием. Сам же Вилли Брандт оставил о Брежневе вполне меткие воспоминания: «В отличие от Косыгина, моего непосредственного партнера по переговорам 1970 г., который был в основном холоден и спокоен, Брежнев мог быть импульсивным, даже гневным. Перемены в настроении, русская душа, возможны быстрые слезы. Он имел чувство юмора. Он не только по многу часов купался в Ореанде, но много говорил и смеялся. Он рассказывал об истории своей страны, но только о последних десятилетиях… Было очевидно, что Брежнев старался следить за своей внешностью. Его фигура не соответствовала тем представлениям, которые могли возникнуть по его официальным фотографиям. Это не была ни в коей мере внушительная личность, и, несмотря на грузность своего тела, он производил впечатление изящного, живого, энергичного в движениях, жизнерадостного человека. Его мимика и жесты выдавали южанина, в особенности если он чувствовал себя раскованным во время беседы. Он происходил из украинской индустриальной области, где перемешивались различные национальные влияния. Больше чего-либо иного на формировании Брежнева как человека сказалась Вторая мировая война. Он говорил с большим и немного наивным волнением о том, как Гитлеру удалось обмануть Сталина…»

В одном анекдоте возникает портсигар. Встретились Картер, Жискар Д’Эстен и Брежнев. Решили закурить. Картер достает серебряный портсигар: «Дорогому Джимми от соратников по партии». Жискар Д’Эстен – золотой, с надписью «Дорогому Валери от Жаннет». А у Брежнева – золотой с бриллиантами и надпись вязью: «Александру Пушкину от князя Вяземского». Однажды в жизни Брежнева и впрямь возник портсигар – и история, с ним связанная, анекдотичнее любого анекдота. Брежнев был отпетым курильщиком, постоянно потягивал «Новость». Врачи требовали ограничиться одной сигаретой в час. Народные умельцы сделали для Брежнева портсигар со специальным счетчиком. Из него можно было извлечь одну сигарету в час. Брежнев похвалялся диковинкой и перед журналистами, и перед иностранными коллегами. Никсон вспоминал: «В начале каждого часа он церемонно вытаскивал выделенную сигарету и закрывал портсигар. Потом, спустя несколько минут, он лез в карман пиджака и доставал другую сигарету из нормальной пачки, которую тоже носил с собой. Таким образом он мог продолжать свое привычное непрерывное курение до тех пор, пока не срабатывал счетчик, и он мог достать заслуженную сигарету из портсигара». Находчивость, артистизм и чудаковатость Брежнева в этой ситуации – подлинно анекдотические. Как ни странно, многие анекдоты были порождены юмором Брежнева: например, он сам иронически воспринимал свое «ленинское» отчество – совсем как в анекдоте «Зовите меня просто Ильич». Личный фотограф генсека Владимир Мусаэльян вспоминает: «Однажды в Ялте Брежнев вышел из машины газировки попить. Народ окружил, здоровается. «Как вы узнали меня?» – спросил он. «По бровям», – пошутила одна женщина. Он рассмеялся. Ему это так понравилось, что он приводил этот случай некоторым коллегам из других стран. Да и сам Леонид Ильич любил рассказывать анекдоты. Часто делал это, например, перед началом большого совещания, чтобы снять напряжение в зале. Не любил только анекдоты о Чапаеве. Говорил: «Надо же, как имя героя Гражданской войны опошлили!».

Появлялись и злые анекдоты, высмеивавшие старческую немощь, болезни… «Я вижу, что Индира Ганди, но здесь написано – Тэтчер!..», «Передаем распорядок дня дорогого Леонида Ильича: в шесть часов утра Леонид Ильич сходил по малой нужде, в семь часов – по большой, в восемь часов наш дорогой Леонид Ильич проснулся».

Брежнев не был ни ритором, ни литератором. Его сильной стороной были «организаторские способности» – насущный хлеб комиссаров. «Моя сильная сторона – это организация и психология», – признавался Брежнев Федору Бурлацкому. И все-таки Брежнев создал официальный язык своей эпохи, который точно выражал ее суть и надолго остался в народной памяти. Именно Брежнев канонизировал обращение «дорогие товарищи». Именно он затер до блеска штамп «с чувством глубокого удовлетворения». Брежнев завел ритуал постоянных встреч на аэродроме, когда прилетали не только сам Брежнев или главы иностранных государств, но и товарищи по Ореховой комнате. В программе «Время» об этом сообщалось неизменными словами: «На аэродроме его встречали товарищи…» – тут шел список товарищей, завершаемый железной формулой «и другие официальные лица». Андропов, придя к власти, тут же отменил этот обряд.

Именно Брежнев стал постоянно говорить о «духовности», которую Глеб Жеглов, наверное, считал «поповским словом», как и «милосердие». Не кто иной, как Брежнев ввел в употребление дружеские поцелуи при встрече официальных лиц – и троекратные, и однократные, продолжительные, взасос. Он целовался с Живковым и Гереком, с Корваланом и Помпиду. Всем запомнился неожиданный, сенсационный поцелуй Брежнева и Картера 18 июля 1979 года, в Вене, после подписания договора ОСВ-2. Картер – не Гусак, не Живков и даже не Помпиду. Администрация Картера, в отличие от команд Никсона и Форда, держала курс на конфронтацию с Советским Союзом. Советская пропаганда относилась к улыбчивому президенту критически, сам Картер не раз «вмешивался во внутренние дела Советского Союза», разъяренно критиковал брежневиков за «нарушения прав человека». Их отношения нельзя было назвать дружескими. Казалось бы, тут не до поцелуев. Брежнев был уже серьезно болен, не мог вполне себя контролировать. Картер первый потянулся к Брежневу с объятиями. Леонид Ильич ответил – и они поцеловались. Потом Брежнев спрашивал Суходрева: «Скажи, Витя, ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…». Любопытно, что представители советской делегации в тот день даже держали пари – состоится ли поцелуй лидеров двух противоборствующих систем? Даже поклонник этикета Громыко написал в мемуарах: «Не успели они еще привстать, как я задаю министру обороны СССР Дмитрию Федоровичу Устинову – мы стоим чуть сбоку – вопрос: