Чтение онлайн

Молодой Брежнев любил во время застолий прочувствованно читать стихи. Знал наизусть Есенина и… Мережковского. Так случилось, что в юности попалась ему книжка этого высоколобого символиста. А уж что смолоду в душу запало – на всю жизнь остается. Однажды огорошил сановитых гостей декламацией стихотворения Апухтина «Сумасшедший», очень популярного у чтецов старой закалки: «Садитесь, я вам рад… Я королем был избран всенародно…». Ему нравилось быть добрым королем.

Эпоха Брежнева стала передышкой для советского народа, уставшего от сверхнагрузок, от военного напряжения, от разрухи. Брежнев осознавал это. В первый день своего правления он заявил: «При Сталине люди боялись репрессий, при Хрущеве – реорганизаций и перестановок. Народ был неуверен в завтрашнем дне… Поэтому советский народ должен получить в дальнейшем спокойную жизнь для плодотворной работы», – это кредо брежневизма запомнил заместитель 9-го управления КГБ М. Докучаев, мемуарист добросовестный. «Разве русский народ хуже тех же чехов или немцев? Он тоже должен сытно есть, удобно спать, чтобы хорошо работать», – сомневаюсь в достоверности этой фразы, известной по воспоминаниям племянницы генсека, но зерно исторической правды здесь есть, Брежнев вполне мог и так рассуждать. Период передышки, «застолья» был неминуем по исторической логике, он был своевременным. При этом Брежнев не сдал завоеваний сталинского века и отстоял свою вахту на капитанском мостике сверхдержавы без поражений. После революционных, чрезвычайных десятилетий государство стало «бережнее» к народу. Закономерно, что политическим лидером этой поры стал рабоче-крестьянский царь, простак на троне, свой человек, ясный и понятный миллионам – как кружка квасу. Демократизм, доступность стали стилем эпохи. Простые дешевые новостройки, простые домики на садовых шести сотках… Простые люди заседали в Верховном Совете – рабочие, колхозники, чабаны. Элита страны! Приглядишься – а у депутата отсутствует передний зуб. Так же, как у твоего соседа-слесаря. Миллионы женщин уходили на пенсию в 55 лет: им хватало пенсии и накоплений в сберкассе. Пенсию стали получать и колхозники. Уже не нужно было вкалывать «через не могу». В квартирах появлялись стиральные машины и магнитофоны, а без телевизоров и холодильников жизнь уже была непредставима. Самую качественную технику приходилось покупать по записи, но, в отличие от дефицитного продовольствия, бытовая техника постепенно становилась все более частой гостьей на магазинных прилавках.

Прав советолог Джузеппе Боффа: «Эта тенденция означает, что наконец достигнуто нормальное положение, и она соткана из многих элементов: гордости за достигнутые после мучительного напряжения результаты прошедших десятилетий; законного желания воспользоваться их плодами, какими бы скромными они ни казались; понятной усталостью от трагических страданий прошлого и судорожных хрущевских нововведений; наконец, страхом, что новые потрясения могут вызвать конфликты, за которые придется дорого заплатить, как уже случалось в прошлом». Боффа описывает консервативное общественное согласие, властвовавшее в Советском Союзе в семидесятые годы. Казалось бы, обстановка благоприятствовала к повышению авторитета государства. Брежнев в Кремле, Григорович «на балете», Рюмин в космосе, Образцов – в Кукольном театре, Трешников – в океанологии, Виктор Тихонов – во главе хоккейной «Красной машины», Бондарчук – на киноэкранах, Злобин – «с колес» строит многоэтажки, Лакомов прокладывает усть-илимские и тайшетские трассы, Александров – во главе науки… Самый сильный человек на земле – Василий Алексеев. На Самотлоре соревнуются в рекордах по бурению бригадиры-нефтяники Геннадий Левин и Григорий Петров. Спокойно, неотвратимо атомный ледокол «Арктика» первым в мире достигает Северного полюса в надводном плавании. Бедуля создает почти коммунистические условия в своем колхозе «Советская Белоруссия»… Идиллии помешал непредсказуемый фактор: тяжелая болезнь вождя. Мы упустили шанс, проиграли с полным набором козырей на руках! Уже в середине семидесятых Леонид Ильич преждевременно стареет, а народ отнесся к речевым и двигательным бедам генсека без пиетета. И – парадокс: мудрые и содержательные речи, актуально звучащие и в XXI веке, речи, которым место в классике политической риторики, были восприняты народом исключительно в анекдотическом ключе. Настоящая трагедия для нескольких поколений советских людей: многолетний труд квалифицированных экономистов, юристов, идеологов пропал втуне из-за болезней несменяемого генсека.

К началу 1960-х вся страна знала Брежнева в лицо. Он выделялся обаянием, нравился женщинам. Больше всего одобряли приход Брежнева к власти в 1964-м те, кто был недоволен нелепым внешним, неказистым видом Хрущева. Хрущев сетовал: «Мало, что он красавец, гроза баб, а как его люди любят… Леониду не надо бороться за власть, люди сами его толкают». Брежнев казался бравым и добродушным фатом. Он был обходителен с женщинами, это бросалось в глаза даже на официальных церемониях. Смотрел на них не мертвым глазом. Если в речах возникал «женский вопрос» (скажем, вполне протокольная ремарка, что необходимо смелее выдвигать женщин на первые места в партийной и хозяйственной работе) – по интонации было ясно, что он искренне симпатизирует слабому полу и знает толк в женщинах. Некоторых смущал налет мужской самовлюбленности. Костюм, галстук, одеколоны, прическа – все это много значило для Брежнева, он стремился к элегантности. Один мемуарист отметил: Брежнев не мог пройти мимо любой полированной поверхности, не полюбовавшись на свое изображение. Не случайно и Сталин в легенде, в которой, несомненно, есть доля исторической правды, назвал Брежнева «красивым молдаванином». Обаяние эпикурейца сыграло ключевую роль в карьере Брежнева!

Своему помощнику, Андрею Александрову-Агентову, Брежнев признавался: «Обаяние – это очень важный фактор в политике». Брежнев любил пофорсить, ввел в моду летние пиджаки-куртки, которые называл «тужурками». Уважал труд фотографов, приблизил к себе фотохудожника Владимира Мусаэльяна. Если нравился себе на фотографии – по-детски радовался, говорил: «Я здесь, как Ален Делон!». Из актеров считал похожим на себя еще и Вячеслава Тихонова. Боялся растолстеть, следил за весом. В 1950 – начале 1960-х он был полнее, чем в старости, когда увлекся плаванием, диетой и ежедневным взвешиванием. Свой вес он чуть ли не ежедневно записывал в дневник. На весах Брежнев не экономил. На даче Брежнева всегда имелись весы новейших моделей. Он часто менял весы, надоевший экземпляр передавал в больницу. Брежневский дневник демонстрирует нам образ истинного простого советского человека, который был заядлым хоккейным болельщиком, любил цирк, игру в домино и отдых у воды: «Завтрак. Бритье. Плавание. Сегодня заснул на качающемся снаряде на берегу», «Забили в косточки с Подгорным», «Днем немного погулял. Потом смотрел, как ЦСКА проиграл «Спартаку». Молодцы, хорошо играли!», «Михаил Евстафьевич прислал синюю рубашку с пуговичками до низу, но не шерстяную».

Была в Брежневе и бацилла мещанства, опасная в социалистическом обществе. В те годы эта бацилла распространилась и на широкие народные массы, увлекшиеся собиранием хрусталя, ковров и книг под цвет обоев. Сам Брежнев говорил на ХХV съезде: «Мы добились немалого в улучшении материального благосостояния советского народа. Мы будем и дальше последовательно решать эту задачу. Необходимо, однако, чтобы рост материальных возможностей постоянно сопровождался повышением идейно-нравственного и культурного уровня людей. Иначе мы можем получить рецидивы мещанской, мелкобуржуазной психологии. Этого нельзя упускать из жизни». В то же время ни в одной стране мира не было такого количества осмысленных, облюбованных домашних библиотек и замечательных коллекций, которые собирали простые советские люди (не миллионеры!), увлеченные стариной, филателией или бабочками… Брежнев не был Павкой Корчагиным, не превращал жизнь в тотальный трудовой подвиг. Любил развлечения – охоту, дружеские застолья, развлекательное кино. Грустил, когда врачи ограничили его рацион, на одном банкете жаловался Виктору Суходреву: «Я здесь есть ничего не могу… Приеду сейчас домой, там и покушаю: съем вареное яичко, две сосиски – вот и весь мой ужин». Любил телепередачи «В мире животных» и «Кабачок 13 стульев». Телевизионный кабачок считался эталоном пошлости и глянца по-советски. Помните, как манерно, по-кошачьи на всю Америку поздравляла с днем рождения президента Кеннеди Мэрилин Монро? Отметим: Брежнев не докатился до такого балагана. Все-таки коммунистическая мораль оказалась сильнее американской пуританской! Мы и представить не можем, чтобы какая-нибудь пани из «Кабачка…» (а все они не уступали Монро ни обаянием, ни броской силой кокетства) публично поздравила Брежнева в развязно эротическом стиле. Брежнев не превращал политику в шоу-бизнес. Хотя «в свободное от работы время» отдавал должное легкому жанру.

Усмирял ханжество Суслова, давая дорогу спорным кинокартинам. «Белорусский вокзал» заставил его плакать. «Кавказская пленница» – хохотать, повторяя шутку про украденного члена партии. «Белое солнце пустыни» восхитило: получше американских вестернов. Брежнев благословил и «Иронию судьбы» – нашу сокровенную новогоднюю сказку. Не попадись эти картины Брежневу – не избежать им нового тура утомительных цензурных правок. Вкус простодушного и жизнелюбивого человека. Это был представитель большинства на троне, тем и ценен. Именно поэтому «брежневская» массовая культура порождала эталонные образцы на 20—30 лет вперед. Это было искусство, сообразное народу в стране, где народу был сообразен генеральный секретарь, живший со смаком. Даже смертельно больной Брежнев, когда его привели на спектакль «Так победим!», громко отметил актрису Проклову: «А она хорошенькая!». Это был почти предсмертный возглас эпикурейца.

В середине семидесятых пропаганда взяла курс на культ Брежнева. Стремление сплотить общество, раздув популярность политического лидера, – это не новость. Даже на пике бюрократических восторгов «лично Леонидом Ильичом» телевидение показывало его не столь настойчиво, как нынешний российский властный тандем. После семидесятилетнего юбилея Брежнева почти ежегодно выходят документальные фильмы о нем – такие, как премированная «Повесть о коммунисте» с диктором Смоктуновским – фильмы патетические и задушевные. Особенно удался фильм, в котором дикторский текст читал Вячеслав Тихонов – любимый актер Брежнева в последние годы. Брежнев восхищался Тихоновым и в «Семнадцати мгновениях весны», и в «Белом Биме, Черное Ухо». Он же, как чтец, выразительно исполнял брежневские воспоминания.

Тогдашнюю программу «Время» стали называть «И это все о нем – и немного о погоде». Такая беда: чем хуже выглядел Брежнев, чем сложнее было ему говорить – тем пышнее были славословия. Недуги одолевали. Скрывать их было нельзя – и Брежнев иногда откровенничал даже с иностранными партнерами. То ли расхолаживал их, накапливая силы, то ли пытался сдружиться. Жискар Д’Эстен относился к советскому вождю с уважением. По его воспоминаниям видно, что Брежнев произвел на француза сильное впечатление: «Мы садимся в громадную черную машину Брежнева, и кортеж неспешно отправляется в Москву. Наши переводчики сидят напротив нас. У меня теперь новый переводчик. Молодая женщина русского происхождения Катрин Литвинова… Она старательно поджимает колени, чтобы не задеть нас. Леонид Брежнев с некоторым удивлением разглядывает ее смазливое личико со светлой кожей славянки… Брежнев сразу же принимается объяснять:

– Я приехал встретить вас в аэропорту вопреки мнению врача. Он запретил мне это. Вам, должно быть, известно, что в последнее время я отказываюсь от визитов. Но я знаю, что вы содействуете развитию добрых отношений между СССР и Францией. Я не хотел бы, чтобы мое отсутствие было неверно истолковано. Вы наш друг.

Он сидит, откинувшись назад, в своем сером пальто. На лбу проступают капельки пота. Он вытирает его платком. Но вот Брежнев снова начинает говорить. Он произносит по-русски какую-то короткую фразу, не напрягая голоса. Переводчик воспроизводит ее почти так же – спокойным и отрешенным тоном:

– Должен признаться, что я очень серьезно болен.

Я затаил дыхание. Сразу же представляю, какой эффект могло бы произвести это признание, если бы радиостанции разнесли его по всему миру. Знает ли он, что западная печать каждый день обсуждает вопрос о его здоровье, прикидывая, сколько месяцев ему осталось жить? И если то, что он сказал мне, правда, способен ли он в самом деле руководить необъятной советской империей? Между тем он продолжает:

– Я скажу вам, что у меня, по крайней мере, как мне говорят врачи. Вы, наверное, помните, что я мучился из-за своей челюсти. Вы, кстати, обратили на это внимание в Рамбуе. Это раздражало. Но меня очень хорошо лечили и теперь все позади.

В самом деле, кажется, дикция стала нормальной и щеки уже не такие раздутые. Но с какой стати он сообщает все мне? Понимает ли он, чем рискует? Отдает ли себе отчет в том, что рассказ об этом или просто утечка информации губительны для него?

– Теперь все намного серьезней. Меня облучают. Вы понимаете, о чем идет речь? Иногда я не выдерживаю, это слишком изнурительно, и тогда приходится прерывать лечение. Врачи утверждают, что есть надежда. Это здесь, в спине.

Он с трудом поворачивается.