Чтение онлайн

Трудно найти политика, который бы в большей степени соответствовал этому определению, чем Громыко. О его «американской деловитости» мы еще поговорим, а без «русского революционного размаха» он не стал бы лицом великой коммунистической империи, которая не раз перекраивала политическую карту мира, умело осуществляла экспансию, опиралась на целостную идеологию… Разумеется, Громыко был внимательным читателем сталинских «Вопросов ленинизма».

Он родился далеко от столиц Российской империи, в живописной белорусской деревне Старые Громыки, на Гомельщине. По происхождению считал себя радимичем. Всю жизнь интересовался прошлым своей земли: Громыко был любознателен к историко-культурным материям. Отец был сельским пролетарием – бедный крестьянин был вынужден ездить в город на заработки. Воевал и с японцем, и с немцем. Первые политические уроки получил от бабушки. Сам Громыко рассказал об этом в мемуарах:

«Когда я был малышом, можно сказать, еще пешком под стол ходил, услышал я как-то от бабушки необычное слово. Не помню, в чем я провинился, но она мне погрозила пальцем и сказала:

– Ах ты, демократ! Зачем шалишь?

Дело происходило до революции, при царе, и она, знавшая понаслышке, что «демократов» сажают в тюрьмы, ссылают на каторгу, решила и меня припугнуть этим «страшным» словом. Потом, позже часто я слышал, если чуть что было не по-бабушкиному:

– Ах ты, демократ!

Да, он не стал демократом. Всю жизнь предпочитал более надежную почву, чем игра на предпочтениях избирателей. Он умел учиться, умел подчиняться дисциплине, отстаивать интересы корпорации – партии, ведомства, государства. Ненавидел самовлюбленное гарцевание перед телекамерами, всю эту вздорную чепуху, которую так любят вечно шалящие демократы.

С тринадцати лет Андрей Громыко работал на лесосплаве и в поле. Но был и книжным мальчиком, читал все, что мог найти в окрестных деревнях, например, «Живописную астрономию» Фламмариона, труды историка М.Н. Покровского, «Дворянское гнездо» Тургенева… Пленился античной героикой: «Через некоторое время я достал «Одиссею» в переводе В. Жуковского и «Илиаду» в переводе Н. Гнедича. Знал я В.А. Жуковского как поэта и очень удивился, узнав, что он еще к тому же и переводчик. Сотканный из далекой были и легенд мир, населенный героями троянской эпопеи, находится на особом счету у человечества. Сколько бы ни спорили историки и археологи о деталях, относящихся к этой эпопее, творения гениального ахейца с течением времени не только не тускнеют, но светят еще ярче, чем прежде. Поражает энциклопедичность автора «Илиады» и «Одиссеи». Его поэтический дар бросил в наши руки само событие с такой силой красок и блеском граней, что оно и сегодня воспринимается как объемное и четкое». Потом проштудировал Гете, но полюбил «Фауста» только с годами, при повторном прочтении. В тринадцать лет он стал комсомольцем – самым начитанным в округе.

В партию Громыко вступил в 1931-м, студентом борисовского техникума, немедленно стал и секретарем партячейки. Было ему двадцать два года. За плечами – комсомольская работа, споры об индустриализации, о колхозах, наконец, разгром троцкистов и зиновьевцев, который обсуждали юные активисты. В Минске Громыко поступает в Экономический институт. После второго курса он становится директором сельской школы под Минском. Зоотехником в местном совхозе работала его молодая жена Лидия Дмитриевна – единственная на всю жизнь. После института (последние сессии Громыко сдает экстерном) – аспирантура со стипендией в размерах партмаксимума. В 1934-м группу аспирантов из Минска перевели в Москву.

Перед ним открывались политические перспективы, но душа лежала не к партийной работе, а к науке. Он поступает в Экономический институт Академии наук. Из-за этого выбора начала тридцатых Громыко, уже сделавший блестящую дипломатическую карьеру, долго не занимал высокого положения в партийной иерархии. Он никогда не работал в партийных комитетах – и это вплоть до семидесятых годов воспринималось как изъян в биографии одного из самых влиятельных политиков СССР. Комсомолец, рано ставший большевиком (а в 1931 году вступление в партию было делом ответственным, а никак не рутинным обрядом!), Громыко с энтузиазмом воспринимал лозунги эпохи, ее революционные порывы. Но, будучи консерватором, он сочетал большевизм с патриархальной крестьянской закваской. В отличие от многих комсомольцев и большевиков того времени – скажем, от такого же крестьянского сына Суслова – Громыко никогда не был воинствующим безбожником. Не мог отринуть бабушкины уроки.

В начале 1939-го Громыко пригласили в Комиссию ЦК, занимавшуюся подбором молодых кадров для дипломатической работы. Войдя в кабинет, он сразу узнал Молотова и Маленкова. Весной он уже заведовал американским отделом Наркоминдела. Через несколько месяцев его вызвали в Кремль:

«И вот я в кабинете у Сталина. Спокойная строгая обстановка. Все настраивало только на деловой лад. Небольшой письменный стол, за которым он работал, когда оставался в кабинете один. И стол побольше – для совещаний. За ним в последующем я буду сидеть много раз. Здесь обычно проводились заседания, в том числе и Политбюро.

Сталин сидел за этим вторым столом. Сбоку за этим же столом находился Молотов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, с которым я уже встречался в наркомате.

Сталин, а затем Молотов поздоровались со мной. Разговор начал Сталин:

– Товарищ Громыко, имеется в виду послать вас на работу в посольство СССР в США в качестве советника.

Откровенно говоря, меня несколько удивило это решение, хотя уже тогда считалось, что дипломаты, как и военные, должны быть готовы к неожиданным перемещениям. Недаром ходило выражение: «Дипломаты, как солдаты».

Сталин кратко, как он это хорошо умел делать, назвал области, которым следовало бы придать особое значение в советско-американских отношениях.

– С такой крупной страной, как Соединенные Штаты Америки, – говорил он, – Советский Союз мог бы поддерживать неплохие отношения, прежде всего с учетом возрастания фашистской угрозы.

Тут Сталин дал некоторые советы по конкретным вопросам. Я их воспринял с большим удовлетворением.

Молотов при этом подавал реплики, поддерживая мысли Сталина.

– Вас мы хотим направить в США не на месяц и, возможно, не на год, – добавил Сталин и внимательно посмотрел на меня.

Сразу же он поинтересовался:

– А в каких вы отношениях с английским языком?

Я ответил:

– Веду с ним борьбу и, кажется, постепенно одолеваю, хотя процесс изучения сложный, особенно когда отсутствует необходимая разговорная практика.

И тут Сталин дал совет, который меня несколько озадачил, одновременно развеселил и, что главное, помог быть мне менее скованным в разговоре. Он сказал:

– А почему бы вам временами не захаживать в американские церкви, соборы и не слушать проповеди церковных пастырей? Они ведь говорят четко на чистом английском языке. И дикция у них хорошая. Ведь недаром многие русские революционеры, находясь за рубежом, прибегали к такому методу для совершенствования знаний иностранного языка».

В США он добирался через Геную. Первая поездка за границу – и сразу несколько стран. Он побывал у Везувия, увидел Помпеи. Вместе с Андреем Андреевичем путешествовал восьмилетний сын Анатолий. На пароходе «Рекс» они достигли Нью-Йорка.

В середине 1940-го Громыко проехался по промышленным городам Америки, где стажировались советские специалисты: Чикаго, Детройт, Кливленд, Буффало, Цинциннати, Милуоки, Вустер, Камден. Он и сам многому учился у американской деловой элиты, сохранявшей пуританские традиции. Видел и ужасы капитализма – бедные рабочие и негритянские кварталы. Коммунистические убеждения Громыко в Штатах укрепились. Он чувствовал себя посланцем державы, которой принадлежит будущее. И чудеса американской индустрии и сервиса не колебали этой уверенности.