Чтение онлайн

– Друидок?

– Это отдельная длинная история, а ты вроде торопился вернуться к каравану?

– Да, Волк, мне надо вернуться к каравану. Может быть, при нашей следующей встрече, ты расскажешь мне.

– Может быть.

***

…Волк равнодушно смотрит на новых рабынь. Он уже видел это несчетное количество раз. В левой руке он держит тяжелую черную плеть, в правой – тонкий гибкий стек, длиной менее локтя, из темно-красного полированного дерева.

– Слушайте меня, рабыни! – магически усиленный голос не гремит, но пробирает до костей. – Это – плеть…

Он протягивает к рабыням левую руку и позволяет плетеному ремню черной чешуйчатой кожи выскользнуть из пальцев и закачаться перед глазами женщин. Утолщенный приплюснутый кончик похож на змеиную голову и гипнотически притягивает взгляды. Волк дает рабыням полюбоваться и продолжает.

– Это то, что приготовили для вас ваши будущие хозяева. Но мы в Степи не пользуемся плетью. Мы пользуемся Жалом, - он выставляет вперед правую руку со стеком. – Жало может все то, что может плеть, но не портит шкуру. Когда у рабыни от боли лопаются глаза и взрывается голова, шкура остается целой. Из шкуры дохлой рабыни можно потом пошить домашние шлепанцы или выкроить кошелек. Сейчас каждая из вас познакомится с жалом, поцелует плеть и наденет ошейник. После этого вы отправитесь к другим рабыням.

Работорговец делает шаг к стоящей с краю воспитаннице графини, полноватой шатенке с румяным, еще по-детски пухленьким лицом сердечком. Испуганные карие глазки с дорожками слез смотрят на степняка снизу вверх.

– Кто ты? – спрашивает Волк, прикоснувшись кончиком жала к груди пленницы.

– Я Кларисса ап…

– Неправильный ответ, - перебивает ее степняк.

Он не сделал ничего видимого, но пленница издала такой звук, будто из ее легких одним ударом вышибли весь воздух. Рот округлился для крика, но кричать было нечем. Девчонка мешковато завалилась на бок и несколько раз вздрогнула всем телом, засучила выглянувшими из-под юбок голыми бледными ногами. Степняк спокойно ждал, когда воин, стоящий за спинами рабынь, поднимет ее, как ватную куклу, за шиворот и вновь водрузит ее на колени. Это каждый раз происходит одинаково…

Волк опять шагает к пленнице и опять прикасается жалом к ее груди.

– Ты вошла в рабский круг. Кто ты?

– Я рабыня, - прерывающимся голосом почти шепчет девочка.

– Громче! – грохочет магический голос.

– Я – рабыня! – всхлипывая и запинаясь, громко произносит невольница.

– Запомни, это, рабыня. Целуй плеть! – и он подносит к ее губам рукоять плети. Плеть целует уже рабыня, а не свободная женщина. – А теперь, рабыня, ползи вот к нему за своим ошейником.

И рабыня послушно ползет на четвереньках, путаясь в юбках, на подламывающихся руках, к стоящему в шагах пяти работорговцу, который уже держит наготове раскрытый ошейник.

Графиня прикрыла глаза, чтобы не видеть этого позора. Ее воспитанница, дочь древнего рода, ползет от ног одного бандита к ногам другого, чтобы получить от него рабский ошейник и надеть себе на шею.

«А что ты хотела, Моника, – призналась она сама себе. – Ты выбирала себе в компаньонки послушных и управляемых девочек, чтобы они не доставляли тебе хлопот. Ты их учила подчиняться тебе и будущему мужу. Что удивительного в том, что они без борьбы подчинились тому, кто поставил на колени тебя?!»

– Надень ошейник! – приказывает работорговец.

Девочка, как в забытье, принимает ошейник двумя руками и медленно прикладывает к шее.

– Кто ты? – рявкает воин в черном.

– Я рабыня, - тихо и распевно произносит девочка, и ошейник отзывается на ее слова неожиданно громким звоном, похожим на удар гонга. Рабыни вздрагивают от неожиданности, а половинки ошейника с этим звуком сливаются в единое целое.

И будто спадает заклятие.

Новообращенная рабыня вдруг осознает ужас и безвозвратность случившегося. Она отчаянно кричит и безуспешно рвет полосу блестящего металла, плотно охватившую ее шею. Содрогаясь в рыданиях, она падает ниц. Но все уже свершилось...

Дальше все повторяется с неизменностью ритуала и точностью часового механизма.

И вот подходит очередь гордой графини...

***

Волк равнодушно коснулся кончиком жала груди графини Моники.

— Кто ты?

— Убей меня сразу, бандит! Я графиня Моника ап-Цанага!

— Нет, ибо я уже дал слово. Сейчас я опущу тебя в страдания на один удар сердца, а потом снова задам вопрос.

Графиня думала, что она приготовилась к боли...

Но к тому, что произошло, она была не готова. Это был не удар, это была не боль, это распахнулись врата страдания: страдало тело, страдала душа, страдание вливалось сквозь глаза, уши, каждую пядь кожи, даже через вкус и обоняние. Крик отчаянно рвался из груди, но не было ни глотка воздуха. Это было гораздо страшнее смерти...

Один удар сердца? Это длилось вечность!

Ее подняли с земли и вновь поставили на колени.

— Кто ты?

— Я графиня Моника ап-Цанага и я умру свободной женщиной!

— Не ободряй себя бессмысленной надеждой. Очень скоро ты собственными руками наденешь ошейник. Сейчас страдание обнимет тебя на три удара сердца...

И страдание пришло. Оно было бесконечно и неописуемо. Телесная боль была и снаружи и внутри, болело все целиком и каждый член тела и орган по отдельности. Язык, распухший от ужасного вкуса, разрывал рот и пытался удушить, глаза кипели внутри себя, сквозь уши вламывалась отвратительная какофония, разрывающая череп. Моника орала, как кричит спящий, в кошмаре падающий в бездонную пропасть. Но ни звука не вылетело из ее горла.

И снова ее подняли с земли и усадили, как безвольную куклу. У нее не было сил держать голову и сидеть. Все тело болело, как если бы ее действительно избивали плетью. Такая же боль горела внутри живота и груди. Голова раскалывалась и кружилась. По лицу текли горючие слезы. Ощутив влагу под собой, графиня Моника поняла, что не смогла сдержать не только слезы...

— Кто ты?

— Я графиня Моника ап-Цанага, — слабым, но твердым голосом, ответила женщина.

— Однажды я видел человека, который прошел по ступеням страдания до тридцатого удара сердца. Но и он в конце концов сдался. Сдашься и ты. Пять ударов...

Страдание на пять ударов сердца сломало гордую женщину.

Это страдание было всеобъемлющим, охватившим и тело и разум и душу. Пять вечностей, заполненных ужасом, для которого не придумано слов.

Когда ее вновь подняли с земли, она не могла сидеть, словно тело превратилось в студень. Но ее палач никуда не торопился. Он дождался, пока она отдышится и ее взгляд прояснится.

— Кто ты?

— Я рабыня, — потрясенно выдохнула несчастная. Унижение ошейником и самые страшные фантазии о рабской жизни оказались сущей ерундой по сравнению с тем, что она пережила сейчас. Сейчас она был готова на что угодно, лишь бы жало никогда больше не касалось ее.

— Громче!

— Я — рабыня! — прохрипела она пересохшим горлом и покорно потянулась губами к рукояти хозяйской плети.

Припав губами к шершавому дереву кнутовища, рабыня испытала немыслимое, невероятное облегчение от того, что больше не надо сопротивляться неизбежности случившегося. Это облегчение делало ее в тот момент почти счастливой, а робкое прикосновение вспухших губ к грозной плети - поистине сладострастным. Осознание того, что признавая свое рабство она почти счастлива, широко распахнуло двери, через которые в душу гордой аристократки ворвалась покоренная рабыня.