Чтение онлайн

— Дети, да, — я посмотрела ему в глаза. — А как же мой ребёнок? Тот, который мог бы у меня быть. Помнишь, я тебе рассказывала? Дом, собака. Он. Чёрт с ним, со всем остальным, но я хочу иметь ребёнка. Родить его, ни на кого не оглядываясь, вырастить хорошим человеком. И своего будущего ребёнка я стану защищать любой ценой.

— Даже ценой подлости?

Я не знала, что именно произошло, но Монтейн снова смотрел на меня спокойно. В его глазах снова читалась горечь, но он больше не злился, а мне хотелось только забыть обо всём и бежать от него как можно дальше.

— Да что ты можешь знать о подлости?

Он улыбнулся мне невесело, но обворожительно:

— Поверь, кое-что я о ней знаю.

Разумеется, он знал. Видел неоднократно, справлялся с ней сам, когда подло поступили по отношению к нему, но…

— Ты не смеешь меня судить, — я сделала два шага назад. — Ты хороший человек, ты готов жертвовать собой ради других и мчаться на помощь по первому зову. Я не такая и никогда не буду.

— Мелли…

— Не ходи за мной!

Барон выполнил мою просьбу, он за мной не пошёл.

Я поняла это только на другом конце деревни, поблизости от дороги.

Разумеется, ему не было нужды бежать следом — никакая опасность мне здесь не грозила, а ему наверняка не слишком хотелось меня видеть.

Как, впрочем, и мне — его.

Нам обоим требовалось время, чтобы остудить голову и привести мысли в порядок.

Монтейну — ещё и для того, чтобы решить, как действовать дальше.

Помогать невинной жертве чужих решений или человеку, способному поставить под угрозу жизни десятков людей, было принципиально разными вещами.

После того, что он сказал о моей силе и заключённом с ней договоре, от страха во мне тряслась каждая жилка, но именно этот страх гнал меня вперёд. Подальше от него.

Было невыносимо стыдно за то, что всё-таки не сумела сделать всё правильно и вываляла и его в этой грязи. Такой хороший человек, как Вильгельм, просто не мог, не должен был оказаться связан ни с чем подобным.

Вместе с тем во мне кипели злость и обида.

Пусть он не был эгоистом, как я. Пусть скорее отдал бы себя на съедение потусторонней силе, но не попытался использовать других, чтобы от неё сбежать или откупиться…

Он не смел меня судить.

Не смел говорить со мной так, словно я была глупее или хуже его.

Хотя и правда, конечно же, была.

Подлость…

Монтейн ничего не мог знать о ней. Он не мог совершить ничего подобного. Переоценив свой опыт, он всё же позволил себе смотреть на кого-то свысока, и, по большому счёту, кто, как не он имел право на это?

Однако он привык быть один. Привык нести ответственность только за себя самого.

Он понятия не имел о том, что значит — обрекать другого на мучения или смерть.

Мне же оставалось либо действовать по обстоятельствам, либо всю жизнь бояться за ребёнка, которого я произведу на свет.

Либо жить, зная, что отдала его. Принесла в жертву, позволила тому, иному его сожрать.

Вильгельм просто не мог, да и не должен был думать о подобных вещах. В конце концов, он был мужчиной, а мужчин такие вопросы, как рождение детей и их воспитание всегда касались мало.

Злиться на него было бессмысленно и снова подло.

Понимая это, я толкнула дверь чьего-то навек опустевшего дома и шагнула в темноту.

Хотелось спрятаться, а ещё лучше — просто не быть.

Не думать о том, как жестоко и несправедливо я поступила, осмелившись даже мысленно чего-то потребовать от барона и в чём-то его упрекнуть.

Не бояться того, что снова грозило стать неизбежностью.

И самое главное — не чувствовать жгучей обиды.

Старательно урезонивая себя, напоминая себе о том, как должна поступать, а на что не имею права, я всё-таки позволила себе поверить, что он никогда и ни за что меня не осудит. Ни за бездумную откровенность, ни за тот пыл, с которым я отдавалась ему.

Впрочем, за это он меня как раз не осудил.

В доме было темно и пахло пылью.

Я провела пальцами по поверхности стола, зачем-то погладила красивый резной сундук. Такую вещь мог сделать только очень искусный плотник.

Да вот беда, больше он никогда и ничего не сделает, не порадует людей своим удивительным мастерством. Всё потому, что местная травница была слишком самонадеянной. Потому что поверила, что может больше, чем дано ей.

Откинув крышку сундука, я начала бездумно перебирать сложенные внутри бесхозные теперь вещи.

Могло ли так статься, что Вильгельм прав, и за моё неповиновение он накажет тех, кто когда-то жил со мной рядом?

Могли ли они в самом деле погибнуть только потому, что я решилась обратиться к Чёрному Барону?

От мысли об этом хотелось тихонько и жалобно завыть, потому что я уже не могла… совсем ничего не могла с этим сделать. Даже плакать. Даже сожалеть.

Если бы я решилась пожертвовать собой, сдавшись ему, это уже ничего не исправило бы.

Среди мужских и женских нижних рубашек мне попался небольшой свёрток.

Безошибочно угадав, что в нём, я не хотела разворачивать, но пальцы сами потянули край ленты.

Детское одеяльце, крошечная рубашечка.

За последние полгода я множество раз представляла себе, каково это — иметь ребёнка. Крошечный, полностью зависимый от меня тёплый и чистый комочек. До слёз любимый и важный.

Отдать его было немыслимо, проще умереть самой.

Был ли у людей, живших когда-то в этом доме ребёнок, успели ли они его родить?

Что стало с ними? С этим малышом?

Я прижала детские вещи к груди, сворачиваясь в клубок.

Я не хотела стать как она. Как та, кто скормила свою деревню ещё одному иному существу.

Не хотела стать похожей на свою мать, бросившую меня справляться, как сумею.

Она ведь так хорошо знала меня, она должна была понимать, что я ни за что не соглашусь.

Или же я лгала себе, потому что мне очень хотелось верить, что я способна на что-то. Что-то большее, чем быть просто рыжей девочкой-изгоем для битья.

Рыжик…