Во дни поминовения минут,в себя вместивших жизнь десятилетий,не я шепчу: вернитесь! Это ветерсухими письмами шуршит, которых не прочтут,чужими жизнями, которым не ответим…О, если бы земля прияла их под спуди успокоила – мы знали бы: не встретимбезмолвных лиц и голосов безлицыхво книгах-кладбищах, во дневниках-гробницах.Во дни, когда во мне заговорятушедшие – но глухо и незряче,не я отвечу им. Лишь ветер, ветер плачет,да в горлах жестяных грохочут и хрипяткомки застывших слез – но в таяньи горячих…Во дни, когда тепло войдет в меня, как яд, –тепло дыханья всех, чей голос был утрачен,чей опыт пережит, чей беглый высох почерк, –в такие дни, в такие дни и ночия только память их, могильный камень, сад.Осень 1971
Смерть поэта
Всей-то жизни, что сотня страниц!Столько лет здесь уснуло вповалкуподле строчек. А крикнешь: очнись! –глянет мутно спросонок и жалко.Даже нет, не лицо. Пустота,сохранившая форму затылка…Чуть примята подушка, припухли уста,знать, и сон-то сошел на нее неспроста,раз не прожита жизнь – но дрожит на запястьи в прожилках.Эй, очнись, моя милая! Руксветлый дождь пробежал по страницам…Кто нас перелистает – и вдруг суете удивитсявсей-то жизни, что чудом смогла уместитьсяв госпитальной постели, в шершавой душе очевидца,где со смыслом сцепляется звук.Где на цыпочках ночью во двориз последней выносят палатыдве рябых санитарки, две белых и смятых,эту жизнь, ускользнувшую тайно, как вор.Вот не гонится только никто, не вопит о пропаже,лишь больничные теплятся запахи тел, и белья, и параши,лишь невидимый слышится хор.Лето 1971
Путем обыденным
Когда умрешь – и хлынут за тобойвсе волны медные приспущенного мира,бессильный медленный прибой,что дребезжит в автобусах гурьбойвенков и стекол. Холодно и сыро.Нас вывезут по Выборгской на Охту –по набережной мимо штабелей,где волны медные, от сырости намокнув,на мелких распадаются людей.Где Смольного собора пятерчаткав глотке воды стоит невпроворот,где разум покачнется и замретот холода и невской влаги сладкой.1968
«Когда подумаешь, какие предстоят…»
Когда подумаешь, какие предстоятнам годы униженья, –стеклоподобно застывает зренье,и лед голубоватый – взгляд –лежит недвижимо и плоско на предмете,как наледь ступеней,ведущих к вымершей воде, ведущих к ней,окостенелой нашей Лете.Когда подумаешь: ни лодки, ни пловца,чтоб сердцу зацепитьсяв его скольженьи вечном очевидцапо льду зеркального лица,к нам обращенного из дали, словно свыше…О будущем когдаподумаешь, но треска не услышишьрасколотого льда –представь тогда Весну в обличьи отвлеченном:чуть рот полуоткрытв глубоком феврале, что ржавчиной сквозитна небе золоченом,как на иконах нежной той поры,где чернь и позолотаотметили полярные миры.Добро и Зло, как два враждебных флота,сошлись, перемешали корабли,и морю их не придано земли.Февраль 1972
«Где сердцу есть место? где сердцу-моллюску…»
Где сердцу есть место? где сердцу-моллюскуесть место, к чему прилепиться?Вот каменный парусник грузно кренится,восходит волна по гранитному спуску.Вот запах гниющего в гавани флота –и сердце прижалось ко дну пакетбота.В двустворчатой близости неба и моря,облитых живым перламутром,где остров жемчужный над ежеминутнымлиением света, сгоранием, горем?Где брезжит клочок неколеблемой тверди –хотя б на секунду забвение смерти?Март 1972
«Блаженна рассеянность в бывшем саду…»
Блаженна рассеянность в бывшем саду,и слабая память блаженна…Оно и прекрасно, что все постепенноисходит как пар изо рта –и те, кого ждал я, – их больше не жду,и те, кого помню, – они сокровенны,как скрыт механизм крепостного мостапод скользкой брусчаткой, под именем Бренны.И мост не подымется больше, и мест,какие казались людьми,здесь больше не встречу… И душу возьми,о сад одинокий мой, крест.Когда бы собрание просто дерев,неловкие груды камней –все было бы легче, и небо светлей –а не отворившийся зев,где туч не усмотришь, не то чтобы звездили Елисейских полей.Осень 1971
О, сад
В архитектурной муке длится сад,подобно недостроенному зданью.Еще не застит свод прозрачного сиянья,еще не люстры листьями звенят,но всех небес хрустальные подвескиуже меняют цвет, когда сместится взгляд, –то жжет рубин, то теплится гранат,то холод-изумруд, то черный лед – агат.Все брызги, искры или всплески.А водоем, откуда все пришло,лежит бесцветно и неощутимомежду колонн-стволов, как зеркало, что дымомсжигаемой листвы заволокло…И назначенье светлых лоджий паркаеще темно. Здесь времени назлоне храму ли расти до неба, чтоб леглона душу облегченье, и крыло,небесной ласточки напрягшаяся арка,земли коснулась тенью – и лица?Едва ли церковь… Или же дворцаздесь вечный остов? память о барокко?Но слишком низко пали облака,тяжел орнамент веток, и тосканепросвещенная, запавшая глубоков невидящем пруду, в стекле его зрачка.Скорее, сад – холодный дом Творца,оставленный расти пустым и неуютным,чтобы в существовании минутномты не забыл, что жизни нет конца.Сентябрь 1972
«Кто знает, какой из ничтожных забот…»
Кто знает, какой из ничтожных забот,какой из хозяйственных нуждобязан духовностью взгляд?Посмотришь, твой спутник, казалось бы, чуждобыденной жизни, касаясь, как сад,ветвями до нежных высот.Посмотришь: лицо его оживленоизвилистым деревом мысли его,и внутренне листья дрожат –не путник в троллейбусе, но существо,рожденное в доме дриад,глядит на дома и деревья – в окно,скользящие плоско назад.Посмотришь: глаза его там, на стекле,наполнены скорбью текутпочти без причины, почти…Не спрашивай, что опечалило? – труднапрасный… А спросишь, прости,когда промолчит он в ответ.В томленьи попутчика, в муке путипричины возвышенной нет,как дереву слова на этой земле,как мысли, что вьется движенью вослед,нет силы возвысить униженный бред,ни дольней дорогой брести.Май 1972
«Прекрасен лоб, когда обезображен…»
Прекрасен лоб, когда обезображенкрылоподобной складкойот мысли горестной, но сладкой,сплетающейся с пасмурным пейзажем.Душа захвачена любовной этой схваткойприроды мысли с этой мыслящей природой,чей поцелуй тысячеротыйсквозит болотной лихорадкой.Я спрашиваю – ежели развяжемпечальный узел, будет ли свободойто состояние с любовью и работой,где самый воздух грустью не окрашен?Я спрашиваю – если бы украдкойне посмотреть в окно, хотя бы с неохотой, –как был бы вид внезапной смерти страшен!Не синяя гряда небесных башен,но тело, сотрясаемое рвотой,но мысль, источенная чернью и чахоткой.Апрел – май 1972
«Есть пешехода с тенью состязанье…»
Есть пешехода с тенью состязанье –то за спиной она, то вырвется вперед.Петляющей дороги повороти теплой пыли осязанье.Так теплится любовь между двоих:один – лишь тень, лишь тень у ног другого.Смешался с пылью полдня полевого,в траве пылающей затих.Но медленно к закату наклонитсяполурасплавленное солнце у виска.Как темная прохладная река,тень, удлиняясь, шевелится.Она течет за дальние холмы,коснувшись горизонта легким краем.И мы уже друг друга не узнаем,неразделимы с наступленьем тьмы.Май 1971
«И никогда отраженью не слиться с лицом!..»
И никогда отраженью не слиться с лицом!И никогда не прорвать эту пленку нервической ткани!Шапку об землю! И к зеркалу задом! И дело с концом.Все мы товарищи здесь, потому что к земле вертикальны.Кружкой меня обнесут круговой, или тоствспыхнет Кавказом, осыплется звездами в море,но никогда не коснуться гортанного слова, ни звезд,не дотянуться рукой до кавказских предгорий!К Белому разве Андрею, когда помиралв кривоколенных своих переулках Арбата,горный придвинулся кряж, возле губ разверзся Дарьял,дрогнул под пальцами глетчер двойной Арарата…Осень 1969