О да, по златокованым волнамсоломенная лодка государствавлачится с глиняными сонными гребцами.О да, и моря позлащенное лекарство,больным Петром предложенное нам,испили мы, как вышли озерцами,каналами, протоками в залив.И вот скребут по дну, по золоту сыромудырявых весел темные протезы…Страна-галера волоком влекома,бессильно весла опустив…Над нею облако – душа ли, антитеза?Страна-сороконожка, своегокасаясь перевертыша-подобья,ползёт куда-то, лапами суча…Среди гребцов игрушечных – холопьелицо мое. Плывем. Движенья торжество.И море плавится над нами, как свеча.Апрель 1972
Хор
Многоярусный хор на экранев одиноком эфире влачитпесню-глыбу, тоску пирамиди песков золотое шуршанье…Как невнятны слова-египтяне,как бесформенны всплески харит!Над казенной армадою глоток –только лотоса хрупкий надлом,только локоть, мелькнувший тайком,только шелест соломенных лодок…Но военный Египет пилоток –наша родина, поле и дом.Да, я слушаю пенье базальтаи в раствор многотысячных губ,в бездну времени, в море асфальтас головой погружаюсь, как труп.Лишь бессмертник-душа, в похоронный вплетаясь венок,по течению черному песни течет на восток.– Государь ты наш сирин!пес-воитель и голос-шакал!Хор в бездонном пустынном эфирепел над падалью, пел – не смолкал.Март 1972
Бени-Гасан
В Бени-Гасан цвели, качаясь, птицы,ползли туманные цветы…Раскрашенными стенами гробницыЕгипет огражден от моря пустоты.Просторен дом Египта, и огромныего цари, но сомкнуты их рты.Здесь низ молчания, здесь ниша немоты,здесь музыки и слова дом загробный.В Бени-Гасан, на западных лугах,прозрачная пасется пища,текут слепые лодки наугад,лишь белые цветы скребут когтями днища,лишь птицы безголосые висятнад собственными черными тенями…Таков Египет, странствующий с нами, –тень жизни, а не жизнь, тень сада, а не сад.Да, такова страна, сомкнувшая пред смертьюсвои границы, стены и леса, –в ней каменеют голоса,и эхо в каменной гробнице – милосердье.Март 1972
Процессия
Бойтесь Шу, приходящих с севера
Кун-цзы
Повороты лестницы беззубы…В царстве Шу, куда спускаемся одни,факелов кричат мятущиеся птицы,монголоидные медленные губычуть раздвинуты улыбкою безлицейнам навстречу в каменной тени.В царстве Шу, куда спускаемся все глубже,тошнотворный корчится бензин,дышат маслянистые озера…Впитываясь, голос мой заглушенплеском стен и отблесками хора,доносящегося глухо из глубин.Что лепечешь ты об эллинской орхестре?Здесь не в белое одеты голоса.В государстве Шу из трещин узкоглазыхструйки тянутся удушливого газак закопченным сводам, и в глазамолоко младенческое льется…Вслушайся – и тоже станешь камень,станешь множественный гул,В тайном Шу, присутствующем всюду,времени прозрачно протеканьепо губам смеющегося Будды,в пляске пламени смещающихся скул.Задыхается спеленутое чадо,обнято крылом чадящего огня,дымом черных палочек Тибета…Опускаемся все ниже – и не надоничего уже – ни воздуха, ни света,Кажется, что Я свободно от меня.Опускаемся по лестницам осклизлым.Бесконечна вереница – но взгляни:как похожи наши лица и движенья.Жизнь моя, дробимая на жизни,новый человек – лишь новое мгновенье,исчезающее в каменной тени.И когда я обращаюсь, он прозрачен,потому что обращается ко мне,потому что поглощаемые обасчастьем Шу, всеобщим, – не иначе –видим только всепрощающую злобу –там ребенок улыбается во сне.Сентябрь 1972
«С вопроса: а что же свобода?..»
С вопроса: а что же свобода?до воя, до крика: «Я свой!»не время прошло, но природасместила кружок меловой.Во весь горизонт микроскопа,страну покрывая с лихвой,стеклянная капля потопапод купол высоко взялавопрос, нисходящий на шепот,прозрачней и площе стекла.Лицо ледяное приплюсну:что было? какого числа?Известное только изустнопо клочьям, по ломким листамв кружках, сопричастных искусству,в губах, сопредельных устам, –известное лишь белизноюназвание времени – храм –пространство займет речевоеи костный состав укрепитгде известью, где и слюною –но схватит. Но держит. Но спитединство тумана и кровли,шрифта и поверхности плитнадпамятных. Ты обусловленподпольем. Ты полночь письма,при свете вечернем торговли,при гаснущем свете уматы спрашиваешь у страха,какая грозила тюрьмаподпольному зренью монаха –слепца монастырских ворот?катилась ли под ноги плахаотпущенному в расходу липкой стены подвала,где сточная слава ревет?Тогда и спроси у кристалла,что в горечи был растворен:где точка твоя воскресала,в каком перепаде времен?Ноябрь 1975
Радуга
Ангел радуги
Душа распадается на семь отдельных цветов.И смерть не с косой, а скорее похожа на призму.И если по радуге движемся – каждый сорваться готов.И мост невесомый под нами трепещет, провиснув.Когда семисвечник стоит о семи языках,семью ли тенями тогда обладает молитва,и если под нами река и дрожит, и сверкает, как бритва,и музыки семиголовый младенец в руках –спасет ли тогда от падения плач его чистый?удержится ль шаткая досточка дольше на миг?Иль, распадаясь, душа и единый утратит язык,подобно ребенку, что вырос в семье атеиста?Иль, распадаясь, душа исчезает, и лишь над рекойты радугу видишь, ты музыку слышишь слепую –вчера отошедший, вчера отошедший тоскует,но не по тебе ли, живущему с немоязыкой тоской?1971
«Фарфоровая музыка раскроет…»
Фарфоровая музыка раскроетполупрозрачные, как пламя, лепестки,и в мир пастушечий, без крови и тоски,в поля, завороженные игроютеней в траве, что ярки и легки, –туда, в леса искусственного строя,туда, где счастливые наши двойники,как в перевернутом бинокле мы с тобою,от нас, живущих копотью земною,отделены стеклом и далеки, –туда нас впустит музыка, в иное,но бытие, в разумный век покоя,что кровью изошел, что порван был в клочки,что глиной стал, как станет все живое, –но обожженной глиной – голубоюи белой глиной, чьи бесценны черепки.1971
«Незаживающий повтор…»
Незаживающий повторлежит на всем, чего касаюсьулыбкой-судорогой. Уголполуопущенного рта –вот край молчания, когда неслышный хорподводит здание под купол,кладя на губы тень перста.Тогда с годами все трудней,над каждым звуком задыхаясь,дается слово. Но заменой –раскрытье озера, ладонь,к лицу приближенная. В нейрисуют высохшею пеной,рисуют холодом и льдомникем не заселенный дом.Сентябрь 1974
Обращение
Все обращения в стихах текут, как дымы,сквозь темные дома, и скверы, и мосты…И то безлицее, то тютчевское «ты» –не женщина, не друг, но слушатель незримый,одно живое ухо пустоты.О чем, неважно, говорить, но говореньестихов – лишь к одному обращено,кто сердце есть вещей, и око, и окно,кто, словно зеркало, свободен в проявленьи…Он и дыханье примет, как пятно.Июнь 1972
«Во дни, когда стихам и странствовать и течь…»
Во дни, когда стихам и странствовать и течь,в те дни, когда стихов никто не спросит,и в эти вечера – скорее бы их с плеч! –когда едва слышна и обмелела речь,лишь серебрится слабо… Как выносятмолчание две полости ушных?Не море ли шумит, как в раковинах, в них?И в эти дни, да и в иные днистихи живут как шум – то громче, то слабее.Что нам до них? Касаются ль онидо нашей жизни, спрятанной в тенииль явленной, как висельник на рее?Какой размер раскачивает тело,хлопочет в парусине грязно-белой?Прекрасный? Да. Свободный? Да. Плыветнад фосфорической похлебкой океанамерцающих созвездий хоровод,чуть видимых сквозь пар, касающихся водступнями легкими из света и тумана…Настолько разве призраки бесплотныили стихи, когда они свободныото всего, что в нас погибшего живет.Осень 1971
Композиции
«Вечен Бог, творящий праздник…»
Вечен Бог, творящий праздникдаже смертию своей.Умирает соучастник,ученик его страстей.Но цветами воздух полон!Между стеблей заплетенсвет с веселым произволом,с телом гибким и глаголомжизнью связанных времен.1973
Удлиненный сонет (воспоминание о «Воскресных облаках»)