Медленно течет полуденная лимфа.Бледен сок броженья наугадв пепельных углах и закоулках лимба,по кошачьим трупам и прутам оград.С нимфой приоткрытой сходится философу помойных баков для беседоб устройстве смерти, о судьбе отбросов,о велосипедном цикле-колесе.Обод полусплющен. Выломаны спицы.Из опустошенного ведра,словно из глубоко вдавленной глазницы,выпадает с грохотом дыра.Май 1974
Никольский собор
Две сдвоенных колонныНикольского собораотнял фонарь у мглы…Мой дом бело-зеленый,тебя все меньше – скороты станешь каплей светана острие иглы.Душа уйдет, одетав свое ночное бденьеопущенных ресниц,как будто вправду где-то –высоких свеч движенье,теней косые крыльяна желтых пятнах лиц…В бессмысленном усильипошевелиться – этакбывает лишь во сне –лежал я смертной пылью,скопленьем черных веток,душа во тьму клонилась,но тихо было мне.И все, что прежде снилось,текло в провал бездонныйглухого ноября…Всего-то сохранилось:две сдвоенных колонныпри свете фонаря.Ноябрь 1971
Часы Никольской колокольни
Когда с Никольской колокольниударят тонкие часы,забудешь, Господи, как больнонас время бьет. Но так чистыприкосновенья меди к ветру,и звон, скользящий вдоль канала,подобен верному ответуна тьму невысказанных жалоб.Июль 1972
«Этот внутренний дворик…»
Этот внутренний дворик,уворованной жизни краюха…Кабы в черном скелете-саду не сидела старуха,не дрожал бы ее подбородок и дождик не стукался б глухоо пальто ее, ставшее жестким, как тело жука,не когтила бы кошка у ног ее черную землю –кабы чуть потеплее была этой мусорной смерти река,что и нас постепенно объемлет…Кабы так не знобило тебя, не трясло –этот внутренний дворикстал бы дом наш и пауза в том разговоре,где любое из слов выпадает из рук тяжело.Ноябрь 1971
«Дети полукультуры…»
Дети полукультуры,с улыбкой живем полудетской.Не о нас ли, сплетаясь, лепные амурына домах декадентских поры предсоветскойсплетничают – и лукавонам пальчиком тайным грозятся –словно дом наш – совсем не жилье, но сплошная забава.Расползается пышно империя. Празднично гибнет держава.Камни держатся чудом. Подозрительно окна косятся.Мы тоже повесим Бердслеянад чугунным, баварской работы,станом грешницы нашей, змеиноволосой пчелы Саломеи,наполняющей медом граненые комнаты-соты.Так же пусто и дикостанет в комнатах наших. В подвалахдома, что на Гороховой, красная брызжет гвоздика,расплескалась по стенам… И сам губернатор, гляди-ка,принимает гостей запоздалых.Милорадович, душка,генеральским звенит перезвономмногочисленных люстр – или это проезжая пушкасотрясает и Троицкий мост, и Дворцовый… Церковная кружка.На строительство Божьего храма упала копейка с поклоном.Так помянем усопшихв золотистом и тучном модерне!Не о них ли в чугунных гирляндах, в усохших,льется мед нашей памяти, мед наш вечерний…Наших жизней, вчерне пережитых полвека назад,вьются тайные пчелы – сосут почерневший фасад.Февраль 1972
Град аптечный
По сравнению с бойким началомвека – посрамлены.Опыт мизерной влаги.Волосатый флакон тишины.Из мензурки в деленьях, на третьполной света,в ленинградскую колбу смотретьзорким зреньем поэта –вот занятье для чистых аптек.На ритмическом сбоеостекленными пальцами снегзатолкать под язык меж собой и собою.Вот элениум – воздух зеленый,свет озерного льда.На витые колонныпоставлено звездное небо. Звездас мавританского кружева-свода,закружась, до виска сведена –и стоит неподвижно. И тонко жужжит тишинапод притертою пробкой прожитого года.Опыт полуреальности знаньяв потаенном кармане растет,достигая таких дребезжащих высот,что плавник перепончатый – мачта его наркоманья –изнутри костяным острием оцарапает рот.Мы на рейде ГонконгаВ бамбуковом городе джонокнарисованы резко и тонкоиглокожей китайщиной, барабанным дождем перепонок.Дождь. И в новых районахпаутина плывет стекляная.На ветру неестественно тонок,нереальней Китая,человек в состояньи витрины.Диалог манекенов,театральной лишенный пружины,обоюдного действия-плена.Мы свободны молчать.Фиолетовых уст погруженьев истерию искусственного освещенья,в нарочитый аквариум ночи. Печатьмонголоидной крови стирая со лба,разве трубок светящихся ты не услышал жужжанье?Человек у витрины приплюснут. Лицо обезьянье.Две лягушьих ладошки. На каждой – судьба.Нет уродливей рук. Недоразвитых векдышит полупрозрачная пленка.Свет жужжит непрерывно и тонко.К витрине приник человек.Мы проникли стекло, мы вернулись в обличье ребенка,мы, старея, дошли до зародыша – вверх,до гомункула в колбе, до мысли в царевом мозгу,до пиявки-звезды, что прильнула к виску.Вот он опыт – болезнь.Каталепсия мига,где в один иероглиф укола – как тесен! –всей российской истории втиснута книга.Декабрь 1974
Постоялец
В черный угол пусти постояльца –обживется, повесит гравюркунад кроватью. Любовь к Петербургу –что-то вроде отсохшего пальца.Покажи ему – и обнажитсяв ущемленно-ущербной гримаскедвор больных голубей, бледной краски,да в известке – плечо очевидца.Под грузила Петровского флотаподставляю угрюмое темя,и за каплею капля – долбленье,что история – только работа.Я зачем тебя, сукина сына,допустил доползти до постели?чтобы видел: во гнили и цвелииздыхание карты красиво.Мне и юности жалко смертельной,и несносно желанье возвратапод андреевский выстрел фрегата,в недостроенный лес корабельный.Мне и стыд – но смотрю на подделкупод баранье волненье барокко,восхищаясь: проглянет жестокостарой краски пятно сквозь побелку.Проглянуло – и словно бы ожилмертвый город, подвешенный в марле, –влажный сыр, высыхая в овчарне,для рождественской трапезы Божьей.Разве нам не оправданьечерт любимых заостренье,если остроту стареньяраньше нас узнали зданья?Сквозь аморфные жилищас вязкими узлами бытаразве радость не раскрытапритчей Господа о нищем?Посмотри на себя, отвращаясь,перед бритвенным зеркальцем стоя –до пореза и шрама на шееистончается линия – жалость.Истончается взлет стреловидный,упирается в яму под горлом…Говоришь ли в углу своем черном,что безбедно живу, безобидно,или горькому зернышку предан,(подоконник, растенье-обида),отвернуться не в силах от видасиних губ под искусственным светом.Что нашепчут? Какого Гангутамноголетнюю славу-гангрену?Прижимаюсь к надежному тлену,к брызгам трупного яда – салюта!Ты спишь ли? Затекает локоть,и слышать каплю жестяную –что карту рвущуюся трогать,сведя ладони со стеною…Касаясь мысленно бугристойповерхности изображенья,я избираю пораженьекак выход или выдох чистый.Да правда ли не сплю со спящей?Мне кажется, одно притворство –дыханья сдавленная горсткадождя и тяжелей и слаще.Разве переменой стиляне оправданы измены?Замутненный взор Каменыкаменной исполнен пыли.Труден между сном и явьюсгиб руки. Ее затылоктяжелеет. Я не в силахвысвободиться из заглавья.Постояльца пусти в черный угол!Кроме камеры-койки-обскуры,есть иллюзия архитектуры,перспектива ночей в коридорах.Мне – цитация, копия, маска,Аз воздам обнажением мясаи за ржавчиной красной каркаса –всей земли наготой ариманской!19 июня – 4 июля 1974
«Мне камня жальче в случае войны…»
Мне камня жальче в случае войны.Что нас жалеть, когда виновны сами! –Настолько чище созданное нами,настолько выше те, кто здесь мертвы.Предназначенье вещи и судьбатаинственны, как будто нам в арендусдана природа, но придет пора –и каждого потребует к ответухозяин форм, какие второпяхмы придали слепому матерьялу…Предназначенье вещи – тот же страх,что с головой швырнет нас в одеяло,заставит скорчиться и слышать тонкий свист –по мере приближения все резче.Застыть от ужаса – вот назначенье вещи,Окаменеть навеки – мертвый чист.1970
«Строят бомбоубежища…»
Строят бомбоубежища.Посередине дворовбетонные домики в рост человекавыросли вместе со мной.Страх успокоится, сердце утешится,станет надежный кров.Ляжет, как луг, угловая аптека –зазеленеет весной.Шалфей и тысячелистники –ворох лечебных трав,пахнущих городом, пахнущих домом подземным,принесет завтрашний день.И отворятся бетонные лестницыв залитых асфальтом дворах…Мы спускаемся вниз по ступенькам спасения,медленно сходим под сеньгигантских цветов асфоделий,тюльпанов сажи и тьмы…Бункер, метро или щель –прекрасен, прекрасен уготованный дом!Лето 1972
«И убожество стиля, и убежище в каждом дворе…»
И убожество стиля, и убежище в каждом дворевозбуждает во мне состраданье и страх катастрофынеизбежной. Бежать за границу, в сады или строфы,отсидеться в норе –но любая возможность омерзительна, кроме одной:сохранить полыханье последнего света на стенкеда кирпичною пылью насытить разверстые зенки –красотой неземной!1973
Ангел войны
Ангел войны
Выживет слабый. И ангел Златые Власыв бомбоубежище спустится, сладостный свет источая,в час, когда челюсти дней на запястьи смыкая,остановились часы.Выживет спящий под лампочкой желтой едва,забранной проволкой – черным намордником страха.Явится ангел ему, и от крыльев прозрачного взмахаон задрожит, как трава.Выживет смертный, ознобом души пробужден.Голым увидит себя, на бетонных распластанным плитах.Ангел склонится над ним, и восходит в орбитахдве одиноких планеты, слезами налитых;в каждой – воскресший, в их темной воде отражен.Июнь 1971
«Горят безлунные слова…»
Горят безлунные слованевидимо, как спирт…Как пламень, видимый едва,над городом стоит.Рванется ветер, и языккачнется, задрожит…Не треск, не сполох и не крик,ни шороха в ушах –бензин бесформенно горитв пожарных гаражах.Тайком гудит ректификатв больницах под стеклом,где половицы не скрипят,где догорающие спяттоварищи рядком.В книгохранилищах звенитупругий пепел книг,когда сжимаются листы,входя винтообразнов родные дыры немоты,в разверстые пустоты,во мглу и в тленье… – Что ты?!1969