Но то, что совестью зовем, –не крыса ль с красными глазами?Не крыса ль с красными глазами,тайком следящая за нами,как бы присутствует во всем,что ночи отдано, что сталовоспоминаньем запоздалым,раскаяньем, каленым сном?Вот пожирательница сновприходит крыса, друг подполья…Приходит крыса, друг подполья,к подпольну жителю, что больюдуховной мучиться готов.И пасть, усеяна зубами,пред ним, как небо со звездами, –так совесть явится на зов.Два уголька ручных ожгут,мучительно впиваясь в кожу.Мучительно впиваясь в кожуподпольну жителю, похожуна крысу. Два – Господень суд –огня. Два глаза в тьме кромешной.Что боль укуса плоти грешнойили крысиный скрытый труд,когда писателя в Русисудьба – пищать под половицей!Судьба пищать под половицей,воспеть народец остролицый,с багровым отблеском. Спасинас, праведник! С багровым ликом,в подполье сидя безъязыкомкак бы совсем на небеси!1971–1972
К человеку подполья
К человеку подполья и заполночь гости грядут.Коготки голосов приглушенных и лестничный камень источат.И ущербного слуха наполнится гулом сосуд –то гудит ледяная вода одиночек,то смешается шепот с падением капель-минутв черном горле колодца, и шепот ревет и грохочет.Человеку подполья, поземке пустынной земли,придан голос высокий, почти за границами слуха,но в колодцах-дворах, где живет он, куда занеслигорстку слабого белого пухаветры гари и копоти, словно из мутной далислышен голос его и брюзгливо и глухо.Полон рот его пыли. Подполье под брюхом стола.Фосфорический серп в освещенье подвешен (от страхаперед ночью), но гуще при месяце мгла,жестче мякоть подушки, чем плаха.Ждет гостей человек из подполья. Вот гостья вошла.Улыбается. Тает зубов ее страждущий сахар.Январь – февраль 1972
К портрету N. N.
Должно быть, стилизованный портретцареубийцы с тихими глазамивсе так бы и торчал в оконной раме,вцепивши пальцы в позолоченный багет.Как посинели! Судорогой, что ли,внезапно сведены? Обгрызенных ногтейцарапанье, цеплянье. Визг детейтам за стеной, на улице, на воле.Должно быть, неподвижность не по нем,но пахнет мясом действие любое –паленой шерстью павшего героя,зрачка раздавленным желтком…Его расширенные ноздри. И глазницы –две черные дыры в недышащем стекле…Да, только так, портретом на столеи силуэтом за окном – не шевелиться.Должно быть, – террорист небытияпосланец в этот мир измены и движенья –он полон смерти, полон искушеньяшагнуть за раму, выйти за края!Но беден был творец его и боленчахоткой, как всегда, и кистию больнойлицо его покрыл последней белизной,а губы синие к молчанью приневолил.Май 1972
Дым камня
Событья умерли. Одни преданья живы.И камня острый дым в готическом костревсе к небу тянется, все тянется, счастливый…О, готика души нечаянна в добре,но память холодна, и камень рук не греет…В окно посмотришь – зябко на дворе –и в душной комнате затылок леденеет.Душа пережила и Средние века.Все помнит, все взяла, и все оттуда – с нею,лишь камень пляшущий лишился языка,лишь пламя в очаге окаменело,но кажется живым издалека.Событья умерли. Словам вернулось Дело.Но даже слово смертно, и когдаего зеркальное в стекле растает тело, –останется одна испарина стыда…Что делать с пустотой, с беспамятством и мукойдуши, не оставляющей следаот суеты своей тысячерукой?Апрель 1972
Флейта времени
О времени прохожий сожалеетне прожитом, но пройденном вполне,и музыка подобна тишине,а сердца тишины печаль не одолеет,ни шум шагов, бесформенный и плоский…Над площадью, заросшею травой, –гвардейского дворца высокий строй,безумной флейты отголоски.Бегут козлоподобные войска.Вот Марсий-прапорщик, играющий вприпрыжку. –Вот музыка – не отдых, но одышка.Вот кожа содранная – в трепете флажка!Прохожий, человек партикулярный,парада прокрадется стороной…Но музыка, наполнясь тишиной,как насекомое в застылости янтарной,движенье хрупкое как будто сохраняет,хотя сама движенья лишена…Прохожему – ремни и времена,а здесь возвышенная флейта отлетает!И зов ее, почти потусторонний,ее игла, пронзающая слух,в неслышном море бабочек и мух,на грядках рекрутов, посаженных в колонны,царит и плачет – плачет и царит…И музыки замшелый черный стволв прохожего занозою вошел,змеей мелодии мерцающей обвит.Январь 1972
Клио
Падали ниц и лизали горячую пыль.Шло побежденных – мычало дерюжное стадо.Шли победители крупными каплями града.Горные выли потоки. Ревела душа водопада.Ведьма история. Потная шея. Костыль.Клио, к тебе, побелевшей от пыли и соли,Клио, с клюкой над грохочущим морем колес, –шли победители – жирного быта обоз,шла побежденная тысяченожка, и росгорьких ветров одинокий цветок среди поля.Клио с цветком. Голубая старуха долин.Клио с цевницей и Клио в лохмотьях тумана,Клио, и Клио, и Клио, бессвязно и пьяно,всех отходящих целуя – войска, и народы, и страныв серые пропасти глаз или в сердце ослепшее глин.Лето 1972
Кассандра
В бронзовом зеркале дурочка тихая, дуравидит лицо свое смутным и неразрешимым…Палец во рту или брови, сведенные хмуро.Тише, мол, ежели в царстве живете мышином.В даль бессловесную Греции с красным отливом,с медною зеленью моря, уставилась глухонемая.Плачет душа ее, всю пустоту обнимаямежду зрачками и зеркалом – облачком встала счастливым.Прошлое с будущим связано слабою тенью,еле заметным движеньем внутри золотистого диска,да и мычанье пророчицы только снаружи мученье,в ней же самой тишина – тишина и свеченье…Море луны растворенной к лицу придвигается близко.Прошлое с будущим – словно лицо с отраженьем,словно бы олово с медью сливаются в бронзовом веке.В зеркале бронзы – не губы ль с больным шевеленьем?Не от бессонницы ли эти красные веки,или же отсвет пожара?.. Не Троя кончается – некийбудущий город с мильонным его населеньем.Январь 1972
Град
Светло-пасмурно в небе.Ослепительно-зелены крыши.Лупит град по суглинку канав.Так покорна вмешательству свышеглина жизни – и вязнет, и лепитсамое себя, тайно поправсамое себя. Град поднебесныйтяжкой обувью землю истопчет,но в даруемом свете легкався горит она, словно бы сводчатпотолок в этой горенке тесной,в этой келье свечной языка!Чудный град отворен летописцу.Ослепительно-зелены крыши.Слепки капель на глине живут.Так, наверное, клинопись дышитв удлиненном желаньи напитьсяледяными толчками минут.Март 1973
Летописец
От сотворенья мира скудных летшесть тысяч с хвостиком… Итак, хвостато время.Как пес незримый ходит между всеми.Шесть тысяч лет, как дьяволово семявзошло тысячелистником на свет.И наблюдая древнюю игрумалейшего худого язычкачадящей плошки с тьмою, чьи войскапришли со всех сторон, свалились с потолка,прокрались тенью к белому перу,запишет летописец в этот год,обильный ведьмами, пожарами и мором,желанное пророчество о скоромконце вселенной. Трижды крикнет ворон.Запишет, Господи, и счастливый умрет.Шесть тысяч кирпичей связав таким раствором,что крыса времени (творение ничье)источит до крови пещерное зубье,кромсая стены, – инобытиеприимет глина, ставшая собором,где в основаньи – восковой старик,истаявший, как свечка в добром деле,как свечка, утром видимая еле,как бы внимательно на пламя ни смотрелиглаза, каким рассвет молочный дым дарит.Февраль 1972
Инок
Как далеко спокойная аскезасвятого на скале.Березовая кровь сочится из надрезана призрачном стволе.Как зелен сок исторгнутой из тела,родившейся во мглемолитвы Господу – единственного дела,что держит на земле.Он подымает черные ладони,лицо его – в золе.Вокруг него – огня бушующие кони.В насилии и злеистория течет – но время на иконеесть инок на скале.Я, Господи, стою, и губы мои влажныот сока или слез!Возьми же голос мой, возьми же мой протяжныйпрозрачный лес берез…Май – июнь 1972
Приближение лица
Изборожденное нежнейшими когтьмилицо приблизила. – Старуха!Кто именем зацеплен меж людьми,имеет преимущество для слухаи зрения. Учебники имензвучат наполненно и глухо,как будто говорящий помещенв пивную бочку и оттудавещает окончание времен,под обручем тучнеющее чудо.Мой слух наполнен будущим вином,мой ветхий слух насколько можно чуток,все имена сошлись. И в семени одномуже бушует лес, уже мертвеет осень.Но разве мы в истории живем –мы, лишь местоименье при вопросе, –живем ли вообще? Она сама,как поле в бороздах, засеянное озимь,приблизилась. Нагрянула зимаистории. О, старчество ребенкана льду реки фламандского письма!Он безымянней дерева. Так тонкоего сознанье с небом сплетено,что рвется и скрежещет кинопленка,цепляясь за историю кино, –цитируя, когтя и возвратясь к истоку,находит камеру, входящую в окно,находит позу, нужную пророкув его профессии предречьфронтальный поворот к востоку.Он безымян. Его живая речьокружена зимою. Словно бочка,он полон речью внутреннею: лечьлицом в сугроб (я только оболочкадля жара тайного!) и слушать, как шипит,как тает снег, потеплевает почва.Но встал, отснят. Переменился видс такой поспешностью, что не осталось веры.Что ни сказал бы – как не говорит.Горящий куст (на горизонте серойравнины речи) как бы ни пылалничто не превышает меры,не прибавляет имени к телам!Ничто не имя и никто не имет.И я – от «мы», разбитых пополам,осколок мыслящий. Когда она придвинетлицо, исполосована когтьми,что мы? – я спрашиваю – что сегодня с ними?Все историческое – вот оно – сними!Живущие вне ряда и вне родаодной любовью, кажутся детьмии третьего не достигают года.Декабрь 1975