Расстались мы, но твой портретЯ на груди моей храню:Как бледный призрак лучших лет,Он душу радует мою.И, новым преданный страстям,Я разлюбить его не мог:Так храм оставленный – все храм,Кумир поверженный – все бог!
1837
«Спеша на север из далека…»
Спеша на север из далека,Из теплых и чужих сторон,Тебе, Казбек, о страж Востока,Принес я, странник, свой поклон.Чалмою белою от векаТвой лоб наморщенный увит,И гордый ропот человекаТвой гордый мир не возмутит.Но сердца тихого моленьеДа отнесут твои скалыВ надзвездный край, в твое владенье,К престолу вечному аллы.Молю, да снидет день прохладныйНа знойный дол и пыльный путь,Чтоб мне в пустыне безотраднойНа камне в полдень отдохнуть.Молю, чтоб буря не застала,Гремя в наряде боевом,В ущелье мрачного ДарьялаМеня с измученным конем.Но есть еще одно желанье!Боюсь сказать! – душа дрожит!Что, если я со дня изгнаньяСовсем на родине забыт!Найду ль там прежние объятья?Старинный встречу ли привет?Узнают ли друзья и братьяСтрадальца после многих лет?Или среди могил холодныхЯ наступлю на прах роднойТех добрых, пылких, благородных,Деливших молодость со мной?О, если так! своей метелью,Казбек, засыпь меня скорейИ прах бездомный по ущельюБез сожаления развей.
1837
<Эпиграмма на Ф. Булгарина, I>
Россию продает Фадей Не в первый раз, как вам известно,Пожалуй, он продаст жену, детей, И мир земной, и рай небесный,Он совесть продал бы за сходную цену, Да жаль, заложена в казну.
1837
Кинжал
Люблю тебя, булатный мой кинжал,Товарищ светлый и холодный.Задумчивый грузин на месть тебя ковал,На грозный бой точил черкес свободный.Лилейная рука тебя мне поднеслаВ знак памяти, в минуту расставанья,И в первый раз не кровь вдоль по тебе текла,Но светлая слеза – жемчужина страданья.И черные глаза, остановясь на мне,Исполненны таинственной печали,Как сталь твоя при трепетном огне,То вдруг тускнели, то сверкали.Ты дан мне в спутники, любви залог немой,И страннику в тебе пример не бесполезный;Да, я не изменюсь и буду тверд душой,Как ты, как ты, мой друг железный.
1838
«Она поет, и звуки тают…»
Она поет – и звуки тают,Как поцелуи на устах,Глядит – и небеса играютВ ее божественных глазах;Идет ли – все ее движенья,Иль молвит слово – все чертыТак полны чувства, выраженья,Так полны дивной простоты.
1838
<А. Г. Хомутовой>
Слепец, страданьем вдохновенный,Вам строки чудные писал,И прежних лет восторг священный,Воспоминаньем оживленный,Он перед вами изливал.Он вас не зрел, но ваши речи,Как отголосок юных дней,При первом звуке новой встречиЕго встревожили сильней.Тогда признательную рукуВ ответ на ваш приветный взор,Навстречу радостному звукуОн в упоении простер.И я, поверенный случайныйНадежд и дум его живых,Я буду дорожить, как тайной,Печальным выраженьем их.Я верю, годы не убили,Изгладить даже не моглиВсе, что вы прежде возбудилиВ его возвышенной груди.Но да сойдет благословеньеНа вашу жизнь, за то, что выХоть на единое мгновеньеУмели снять венец мученьяС его преклонной головы.
1838
Дума
Печально я гляжу на наше поколенье!Его грядущее – иль пусто, иль темно,Меж тем, под бременем познанья и сомненья, В бездействии состарится оно. Богаты мы, едва из колыбели,Ошибками отцов и поздним их умом,И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели, Как пир на празднике чужом. К добру и злу постыдно равнодушны,В начале поприща мы вянем без борьбы;Перед опасностью позорно малодушныИ перед властию – презренные рабы. Так тощий плод, до времени созрелый,Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,Висит между цветов, пришлец осиротелый,И час их красоты – его паденья час!Мы иссушили ум наукою бесплодной,Тая завистливо от ближних и друзейНадежды лучшие и голос благородный Неверием осмеянных страстей.Едва касались мы до чаши наслажденья, Но юных сил мы тем не сберегли;Из каждой радости, бояся пресыщенья, Мы лучший сок навеки извлекли.Мечты поэзии, создания искусстваВосторгом сладостным наш ум не шевелят;Мы жадно бережем в груди остаток чувства —Зарытый скупостью и бесполезный клад.И ненавидим мы, и любим мы случайно,Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,И царствует в душе какой-то холод тайный, Когда огонь кипит в крови.И предков скучны нам роскошные забавы,Их добросовестный, ребяческий разврат;И к гробу мы спешим без счастья и без славы, Глядя насмешливо назад.Толпой угрюмою и скоро позабытойНад миром мы пройдем без шума и следа,Не бросивши векам ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда.И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,Потомок оскорбит презрительным стихом,Насмешкой горькою обманутого сына Над промотавшимся отцом.
1838
Поэт
Отделкой золотой блистает мой кинжал; Клинок надежный, без порока;Булат его хранит таинственный закал — Наследье бранного Востока.Наезднику в горах служил он много лет, Не зная платы за услугу;Не по одной груди провел он страшный след И не одну прорвал кольчугу.Забавы он делил послушнее раба, Звенел в ответ речам обидным.В те дни была б ему богатая резьба Нарядом чуждым и постыдным.Он взят за Тереком отважным казаком На хладном трупе господина,И долго он лежал заброшенный потом В походной лавке армянина.Теперь родных ножон, избитых на войне, Лишен героя спутник бедный,Игрушкой золотой он блещет на стене — Увы, бесславный и безвредный!Никто привычною, заботливой рукой Его не чистит, не ласкает,И надписи его, молясь перед зарей, Никто с усердьем не читает…В наш век изнеженный не так ли ты, поэт, Свое утратил назначенье,На злато променяв ту власть, которой свет Внимал в немом благоговенье?Бывало, мерный звук твоих могучих слов Воспламенял бойца для битвы,Он нужен был толпе, как чаша для пиров, Как фимиам в часы молитвы.Твой стих, как Божий дух, носился над толпой И, отзыв мыслей благородных,Звучал, как колокол на башне вечевой Во дни торжеств и бед народных.Но скучен нам простой и гордый твой язык, Нас тешат блёстки и обманы;Как ветхая краса, наш ветхий мир привык Морщины прятать под румяны…Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк! Иль никогда, на голос мщенья,Из золотых ножон не вырвешь свой клинок, Покрытый ржавчиной презренья?..
1838
Казачья колыбельная песня
Спи, младенец мой прекрасный, Баюшки-баю.Тихо смотрит месяц ясный В колыбель твою.Стану сказывать я сказки, Песенку спою;Ты ж дремли, закрывши глазки, Баюшки-баю.По камням струится Терек, Плещет мутный вал;Злой чечен ползет на берег, Точит свой кинжал;Но отец твой старый воин, Закален в бою:Спи, малютка, будь спокоен, Баюшки-баю.Сам узнаешь, будет время, Бранное житье;Смело вденешь ногу в стремя И возьмешь ружье.Я седельце боевое Шелком разошью.Спи, дитя мое родное, Баюшки-баю.Богатырь ты будешь с виду И казак душой.Провожать тебя я выйду — Ты махнешь рукой…Сколько горьких слез украдкой Я в ту ночь пролью!..Спи, мой ангел, тихо, сладко, Баюшки-баю.Стану я тоской томиться, Безутешно ждать;Стану целый день молиться, По ночам гадать;Стану думать, что скучаешь Ты в чужом краю…Спи ж, пока забот не знаешь, Баюшки-баю.Дам тебе я на дорогу Образок святой:Ты его, моляся Богу, Ставь перед собой;Да, готовясь в бой опасный, Помни мать свою…Спи, младенец мой прекрасный, Баюшки-баю.
Не верь, не верь себе, мечтатель молодой, Как язвы, бойся вдохновенья…Оно – тяжелый бред души твоей больной Иль пленной мысли раздраженье.В нем признака небес напрасно не ищи: То кровь кипит, то сил избыток!Скорее жизнь свою в заботах истощи, Разлей отравленный напиток!Случится ли тебе в заветный, чудный миг Отрыть в душе давно безмолвнойЕще неведомый и девственный родник, Простых и сладких звуков полный, —Не вслушивайся в них, не предавайся им, Набрось на них покров забвенья:Стихом размеренным и словом ледяным Не передашь ты их значенья.Закрадется ль печаль в тайник души твоей, Зайдет ли страсть с грозой и вьюгой, —Не выходи тогда на шумный пир людей С своею бешеной подругой;Не унижай себя. Стыдися торговать То гневом, то тоской послушной,И гной душевных ран надменно выставлять На диво черни простодушной.Какое дело нам, страдал ты или нет? На что нам знать твои волненья;Надежды глупые первоначальных лет, Рассудка злые сожаленья?Взгляни: перед тобой играючи идет Толпа дорогою привычной;На лицах праздничных чуть виден след забот, Слезы не встретишь неприличной.А между тем из них едва ли есть один, Тяжелой пыткой не измятый,До преждевременных добравшийся морщин Без преступленья иль утраты!..Поверь: для них смешон твой плач и твой укор, С своим напевом заучённым,Как разрумяненный трагический актер, Махающий мечом картонным…
12
Какое нам, в конце концов, дело до грубого крика всех этих горланящих шарлатанов, торговцев пафосом, мастеров напыщенности и всех плясунов, танцующих на фразе? О. Барбье (фр.). – Ред.
1839
«Ребенка милого рожденье…»
Ребенка милого рожденьеПриветствует мой запоздалый стих. Да будет с ним благословеньеВсех ангелов небесных и земных! Да будет он отца достоин,Как мать его, прекрасен и любим; Да будет дух его спокоенИ в правде тверд, как Божий херувим. Пускай не знает он до срокаНи мук любви, ни славы жадных дум; Пускай глядит он без упрекаНа ложный блеск и ложный мира шум; Пускай не ищет он причиныЧужим страстям и радостям своим, И выйдет он из светской тиныДушою бел и сердцем невредим!
1839
Три пальмы
(Восточное сказание)
В песчаных степях аравийской землиТри гордые пальмы высоко росли.Родник между ними из почвы бесплодной,Журча, пробивался волною холодной,Хранимый, под сенью зеленых листов,От знойных лучей и летучих песков.И многие годы неслышно прошли;Но странник усталый из чуждой землиПылающей грудью ко влаге студенойЕще не склонялся под кущей зеленой,И стали уж сохнуть от знойных лучейРоскошные листья и звучный ручей.И стали три пальмы на Бога роптать:«На то ль мы родились, чтоб здесь увядать?Без пользы в пустыне росли и цвели мы,Колеблемы вихрем и зноем палимы,Ничей благосклонный не радуя взор?..Не прав твой, о небо, святой приговор!»И только замолкли – в дали голубойСтолбом уж крутился песок золотой,Звонков раздавались нестройные звуки,Пестрели коврами покрытые вьюки,И шел, колыхаясь, как в море челнок,Верблюд за верблюдом, взрывая песок.Мотаясь, висели меж твердых горбовУзорные полы походных шатров;Их смуглые ручки порой подымали,И черные очи оттуда сверкали…И, стан худощавый к луке наклоня,Араб горячил вороного коня.И конь на дыбы подымался порой,И прыгал, как барс, пораженный стрелой;И белой одежды красивые складкиПо плечам фариса вились в беспорядке;И, с криком и свистом несясь по песку,Бросал и ловил он копье на скаку.Вот к пальмам подходит, шумя, караван:В тени их веселый раскинулся стан.Кувшины звуча налилися водою,И, гордо кивая махровой главою,Приветствуют пальмы нежданных гостей,И щедро поит их студеный ручей.Но только что сумрак на землю упал,По корням упругим топор застучал,И пали без жизни питомцы столетий!Одежду их сорвали малые дети,Изрублены были тела их потом,И медленно жгли их до утра огнем.Когда же на запад умчался туман,Урочный свой путь совершал караван;И следом печальным на почве бесплоднойВиднелся лишь пепел седой и холодный;И солнце остатки сухие дожгло,А ветром их в степи потом разнесло.И ныне все дико и пусто кругом —Не шепчутся листья с гремучим ключом;Напрасно пророка о тени он просит —Его лишь песок раскаленный заноситДа коршун хохлатый, степной нелюдим,Добычу терзает и щиплет над ним.