Стихотворения и поэмы
Шрифт:
7
Зеленый прежде лист как будто ржа сгубила, в холодный стебелек пробрался едкий дым. Железная гудит и днем и ночью сила и обгоняет даль по рельсам золотым… Видения-огни горят над дикой кручей, над шахтами встают и в степь зовут в ночи; на головах у них венком багряным тучи, и от очей звенят и падают мечи… Как будто кто открыл железные ворота в неведомый нам край… И сердце — как орел. И падают мечи, гей, на шахтеров роты, горячей стали крик над тишиною сел… Чьи ж серые в огне опять я вижу очи и юных губ тепло, как милый свежий цвет?! Былое, всё в крови, разорванное в клочья, развеяли поля в туманах этих лет… 8
Но громыхала даль тревожная во мраке… О небо, ты скорбишь израненным лицом!.. То с запада пришли германцы, гайдамаки и золото полей закрыли злым свинцом… О, то они тогда зарезали заводы!.. Как стала холодеть Донетчина моя!.. Над степью ужас плыл, как бы кровавой содой засыпало души печальные поля… Смешали всё в крови… И на отряд Оксаны как будто гром упал, — был весь отряд пленен… Как будто и сейчас там рыщет ветер пьяный и в выемке лежит разбитый эшелон… Во тьму, в ночной мороз Оксану выводили, как тысячи других, в тревожную бессонь… И слышала тот крик, Донетчина, не ты ли, Сухой и острый: «По большевикам — огонь!..» Японский карабин… и в грудь вонзились пули… Простреленной идешь ты, молодость моя. В спасение и свет поверить я могу ли? Оксана будет жить, об этом знаю я. Оксану спас старик, упрятал после боя, ходил за нею он, оправилась она. И снова без конца далекий звон забоя, поселок заводской и неба глубина. Мне хочется сказать, что осень ясноока и что ее приход — краса полей родных. Я видел лик ее — то рядом, то далёко — и с ветром посылал ей жар поэм своих. Приходит листопад, по шахтам он блуждает, браслетами звенит — осеннею листвой, так верб моих тоска порою отступает, когда припомнишь ты: весна не за горой. И тихая печаль, и эти неба сини начальный день любви напоминают мне. Ох, стонет сердце там, пьет в сладкой грусти ныне узоры теплых грез… То я бреду в огне… То я бреду в огне… В душе простор зеленый, молчанием цветут заветные слова… А в небе молодом, где тучи — коногоны, как будто шелестит багряная трава… 9
Рыданья, боль, тоска… Под сапогом германца рабочий изнурен и стонет селянин… А день гудит, встает в пылающих багрянцах, — то с севера идут, поднявшись, как один… В степях железный дух… Стяг красных армий гордый простер свое крыло на север, на восток… И таяли, как дым, петлюровские орды, и таял без следа немецкий злой поток. Ведь понял селянин, и протянул он руки рабочим наций всех, что помогли в бою, и под тополий шум, под пушечные звуки он обнял навсегда Советов власть свою. 10
Зачем же буйный Дон, нагайками известный, которых не забыть рабочим никогда, волнуется, гудит, поет чужие песни, и пьяный генерал несет войну сюда? И города в крови, в отчаянье кричали, и падали мосты — чем ближе до Москвы… Белогвардейцы всё своим огнем сметали, погромы и гробы — следы их таковы. Под Брянском дым и кровь… И в тыл к нам вражьи рейды… От выстрелов бегут огни, огни, огни… И плакали без слов поры осенней флейты, и горькая полынь венчала эти дни… Буденный, где ты, где?.. Уже твои отряды вздымают пики ввысь, в свод неба голубой… Так РСФСР летит во тьму снарядом, чтоб дать буржуям бой, последний страшный бой… Удары под Орлом. И в страхе — белых банды, они бегут на юг, бросая стяги в прах… Звенели черепа, и с бурею команды в затылки злым панам летели дым и страх. О, кто ж там на коне, где пыль и эскадроны? Под шапкой не видать лица издалека… И верить я хочу, что упадут короны и землю обновит Свобода на века. А море (как тогда!) с пахучим теплым звоном, как чайка в час беды, бьет в желтый берег вдруг, как бы звенят вдали без счета камероны и от продольна вновь — тяжелый сладкий дух… В каких тогда очах огни Афин сверкали и грезил Диоген о солнечных веках? Провидел ли тогда он Коминтерна дали, и мог ли он мечтать о радиовеках? На теплых бурьянах не сын к отцу стал строже (о классовой борьбе еще не всякий знал), — Одесса и Херсон, за ними Запорожье, сплетая песен гнев, услышали сигнал… Над морем синий парк. Луна блуждает в травах. В заливе корабли — как чайки на пути… И на воде дрожит среди дорог кровавых тот бесконечный путь, куда нам всем идти… То глянул сквозь века прожектор с полуночи, и хмуро шелестят знамена грозных дней, как будто рассказать до боли кто-то хочет о крови, что на них горит всё горячей… По улицам в ночи бродила там Оксана, ей отсветы луны — как память свежих ран, и словно шла она от поцелуев пьяно за реющей мечтой на заревой туман… 11
Пусть с запада летит стервятник одноглавый, — ему не проглотить советского герба, ведь захлебнется он в своей крови без славы и упадет в дыму — презренная судьба… Несется шляхты клич: «От можа и до можа», [30] — и жовниров ряды идут путем степным… И виснет без конца над Киевом тревожным разорванным рядном зеленый тяжкий дым… И вновь набата зов. В легендах эшелоны, и синей дали край надеждою зацвел… С Кубани в помощь нам идет Семен Буденный, и радостно шумит непокоренный дол. Один удар — и фронт, железный фронт прорвали… Нет, не поможет им французский маршал Фош. И крики без конца до Праги долетали, как ветер долетал: «Даешь! Даешь! Даешь!» И видели полки: притихла крепость Гродно, и стены Осовца дрожат в смятенье злом… Но откатился вновь великий гнев народный, как будто на степях грозы далекий гром… Не скоро пан-орел свои залечит раны, не даст спокойно спать панам варшавским страх, лишь глянут на восток — пылает сквозь туманы «республики рабов» непобедимый стяг… И армии пошли к воротам Перекопа, где Врангеля орда, как дикой ночи тень, где виноград цветет и где в стальных окопах враги из батарей стреляли в алый день… Гудит, гудит, гудит по селам и заводам горячий долгий крик: «Товарищ, на коня!» А где-то над Донцом печально осень бродит и волн голубизна задумалась, звеня. В тот день, когда снега долины грудь укрыли и ветер без конца шумел над Сивашом, орудия врагов в агонии забили и небо осветил пожар сплошным огнем… О, тяжкий, долгий день… И десять тысяч сразу сожрал последний штурм… О, тяжкий, долгий день! И вот погони гром, то гонят, как заразу, белогвардейский сброд вдоль вставших деревень… О Перекоп мой, ты — проклятый и любимый!.. Теперь ты красным стал. Но бой здесь был таков, что многим не видать теперь заводов дымы и уж не услыхать мелодии гудков… Не плачут журавли, не мчатся эшелоны. О, голубой мой звон путей в иную новь!.. Где отгудел простор, там ветер утомленный, задумалась трава и дымом пахнет кровь… 30
От моря и до моря (польск.). — Ред.
12
В Полтаве женотдел. Там видели Оксану, нельзя и передать, как выросла она. Как море в октябре, когда порою глянет на вас ее очей бездонных глубина!.. То митинг, а то сход. Она уж коммунистка. И любит РКП, как любит свой народ. И словом и трудом стоит к заводам близко и женщин на селе она зовет вперед. 13
Горелым пахнет даль. Поволжье в дни и ночи протягивает к нам худые руки сел… Из зарубежных стран пришел бы хлеб рабочих, но не позволит им Европы произвол. Как золото зубов — так кованы кордоны… Когда ж восстаний жар растопит их навек и в бриллиантах звезд наступит на короны, как ветер, как огонь, свободный человек? А листья шелестят на мокрых тротуарах… И хочется стрелять и плакать без конца… Нет, нет, недаром нам гудела даль в пожарах, недаром мы царя смели грозой свинца! И всё как будто сон… Голодный фронт… Оксана… В седую даль идут-уходят поезда… О ветер милый мой, товарищ мой чуть пьяный, ведь не забудем мы с тобою звон труда!.. Один лишь только труд избавит нас от горя, а власть из наших рук врагам не вырвать, нет. Поволжью мы дадим зерна в достатке скоро, рабочая рука избавит нас от бед. В последний раз шумит буржуй в своем квартале, и гобеленов мир живет последний день… Ведь трубы и гудки давно уж отрыдали, и обагрила кровь последнюю ступень… 14
Оксана поняла: чтоб лучше знать работу, наука ей нужна, учиться нужно ей. Заехала она в родную Третью Роту, увидела село, и нивы, и людей. Оставив женотдел, попала в губпартшколу, в тот город, где звездой цветет для нас Артем. Навеки слава тем, кто из босых и голых в грядущее идет с мечтой одним путем!.. До Харькова ведет железная дорога, и поезда бегут — попробуй сосчитай. И светит лунный серп — мой друг золоторогий — сквозь марево веков на мой вишневый край… 466. ТАРАС ТРЯСИЛО
Роман
ПЕРВАЯ ЧАСТЬ
1
«А чтоб чума вас покосила, пускай бы вы подохли все!» — кричит, бежит пастух Трясило по перламутровой росе. Он и ободранный, убогий, он и разгневанный такой. Ему стерня не колет ноги с их пяткой черной и тугой. Разбитые колени ноют, и кровь в виски натужно бьет… С Мариною, его сестрою, в селе отец седой живет. И что там деется с Мариной? Но думать некогда о том, когда болтается холстинный мешок с харчами за плечом. Марина где-то тенью жалкой, там, где орел степной парит. В руке — замашистая палка, в мешке — лишь лук да сухари. Бежит с проклятьями и смехом. Лохмотья, пыльных трав рядно — вот это вся его утеха, его имущество одно. Шумят ему дубы и клены и ясеня листвой блестят, где гарцевал он исступленно, под звездами любил девчат. Там, далеко, где неба грани, есть край счастливый, дорогой,— а тут и голод, и стенанья от свиста панских батогов. И думы стаями — за грани, где Хортицы мятежный гам, где казаки в хмельном дерзанье по вольным рыскают степям. Как часто грезили с Иваном они бежать к сечевикам! От слов Тараса гнев багряно горел в зеницах гайдука… Себе героями казались, бежав на Сечь в мечтах своих… За сабли мысленно хватались, но сабель не было у них. Коптилки пламя скупо, вяло дрожит, шатается, течет. И Настя голову склоняла Ивану тихо на плечо. Ой, раздвигали стены думы недавно, может, иль давно… О, вечера в избе угрюмой и песни, слезы за окном… А дни и вялы, и нескоры, не знаю, как бы их назвал… Тарасу улыбались зори и грезы ветер навевал… Жизнь, разнолика и безгранна, течет, волнуется кругом… К нему во сне приходит панна в уборе пышном, дорогом… К ней сердце потянулось живо, как нить, что вечно золота… У ней — волос волниста грива, свежи и радостны уста… Под ноги словно розы стелет и пьет глаза его до дна… Она — не сон, она Ягелла и дочь магната Рудзяна. Объятья утро раскрывает, светло туманится, цветет над полем, над далеким гаем, где свеж и молод небосвод. Покорно собрались коровы, хрустят зеленою травой. Пастух меж них уселся снова и сладко грезит, сам не свой… Монисто звезд по небу вьется, как будто думы чабана… Ему не естся и не пьется, мечта владеет им одна… К себе зовет младую панну и, жмурясь, ловит он ворон. И перед образом туманным застыл, коленопреклонен… К нему всё ближе, ближе брови и губы, губы с их огнем… Ах, то не панна, то корова его лизнула языком. «Эгей! Куда? А, чтоб ты сдохла!..» — и непечатные слова. Трещит под ним подсолнух сохлый и желто клонится трава. Припомнил он: младая панна его цветы не приняла, и глаз мутит слеза, нежданна, усмешка губы зло свела. Она рабом его назвала, ответила, как наглецу… Взглянула гордо и сказала: «Вот погоди, скажу отцу». 2
В злате парк осенний тонет, неба синь — в разливе дум. Сосны клонятся и стонут, их вершин тревожен шум. Может, здесь я не впервые? Не вернешь тех дней назад… В сини листья неживые сонно кружатся, летят. В парке панна молодая бродит с книжкою в руках, золото в прическе тает, разливается в глазах. Нежно тонет в желтых листьях, бродит тихою стопой. Очи сини и лучисты, черевичек — золотой. В небе солнце разлилося, в ливне струн-лучей трава… Черевичек тот курносый, знать, во сне я целовал. Жжет светило без пощады… Меж густых ветвистых крон — мраморные колоннады и в сплошных цветах балкон. На балконе — люди, люди, музыки настал черед. Рвет она тоскою груди, властно за сердце берет… Далее веди, о муза, без тебя ведь трудно мне. А магнат поводит усом, мочит пышный ус в вине. Кровью то вино стекает, весь в багряных пятнах стол. Глазом черным пан играет, грозен взгляд его и зол… Хмурые седые брови грозно выгнулись дугой… Сколько горя, сколько крови на парче его рудой!.. Он орет, как очумелый, пол ножищами долбит… Перед ним оторопелый молодой гайдук стоит. Как то пану ни обрыдло, он расквасит морду в кровь… «Рассчитаться с хлопьим быдлом, на конюшне запороть! Ни питья ему, ни пищи, на соломе пусть гниет! Будет знать безумец нищий, где его, а где мое!» «Пся крев! Быдло!» — возбужденно голосов гудят шмели. Гайдуку магнат взъяренный пастуха найти велит. 3
День увял золотолистый, запад медленно потух. За межою парка — свисты: гонит стадо там пастух. Ничего еще не знает, батогов еще не ждет… На сопелке он играет, словно панночку зовет. Пусть у хлопца ноги босы, между пальцев грязь и кровь,— пану станет он угрозой за народное добро! Будет кровь с огнем расплаты, проклянет он сад густой, мраморные колоннады, черевичек золотой. ……………………… Гайдук бежит, коня седлает и про запас берет коня. Он за ворота вылетает, как привиденье из огня. «Эй, берегись!» — и кони мчатся, за ним собаки с детворой. Глядит в окно на парня Настя, и взгляд туманится слезой… «Прощай, прощай!» — за волю друга гайдук Иван на всё готов. Лишь бы не лопнули подпруги и не расшибли кони в кровь… Уж вечер потянул прохладой, зари последний луч погас. Гайдук встречается со стадом, за стадом тем идет Тарас. Видать ее хотя б минутку… Ой, панна смотрит сверху вниз! Сыграй последний раз на дудке и на коня скорей садись! Кричит Иван: «Веленье пана — тебя в конюшне запороть, за то, что оскорбил ты панну, за то, что ты — мужичья плоть! Бежим на Сечь, Тарас мой милый, квитаться с паном — наш удел!» У пастуха набухли жилы, и он зубами заскрипел: «Постой! Расправиться с тобою, проклятый пан, мне хватит сил!» И он могучею рукою коня за повод ухватил… ВТОРАЯ ЧАСТЬ
4
Поникли тихо вербы ветви, лоза раскинула кусты, по ржи тепло струится ветер, подсолнух, как во сне, застыл. Он всё грустит. А рядом — тенью покрыто травное рядно, и птицы выклевали семя уж из подсолнуха давно. Он, как и дед, что здесь, на круче, глаз не отводит от руин. Лицо нахмурено гнетуще, печально так. Один, один… Села уж нет. Его татары железом и огнем смели. Он видит… волны злых пожаров людей раздетых унесли… Шумит огонь… и от угара в крови всё кажется, во мгле… А там — арканами татары людей волочат по земле… Дед опустился на колени, не в силах превозмочь тоску: Марину, дочь его, в селенье схватил татарин на скаку. И конь летел, как ветер гая… Доныне в сердце боль живет! И дед упал, и дед рыдает, и волоса седые рвет… И вдруг: «Уйми, отец, мученья!» — гарцует в солнечном огне над ним крылатым привиденьем казак на белом скакуне. Летел сюда он издалече, чтоб на родимый дом взглянуть, посланцем гетмана от Сечи преодолев нелегкий путь. С коня — скорей: «А где Марина?» — «Татары захватили в плен». Рыдает дед, целует сына, встает со старческих колен. Стоят среди руины дикой, в развалинах, отец и сын. Как солнца взблеск на юном лике, на камень пали две слезы. Тут сын повел сурово бровью, взглянул испуганно старик. «Ну что ж. Пойдешь на Сечь со мною, там кашу будешь нам варить». Блестят слезинки рос на травах в вечернем зареве огней, и мчится полем и дубравой с отцом Тарас на скакуне. Горит, играет на жупане, блестит оружье седока… Ох, не одной вздохнуть Оксане, когда припомнит казака… Поделиться с друзьями: