Стихотворения и поэмы
Шрифт:
469. КИЕВ
470. БЕССМЕРТНЫЕ
Краснодонским молодогвардейцам посвящаю
1
Бессмертьем венчает Отчизна погибших за правду в бою. Вы отдали юные жизни за землю родную свою. Вы верили в правое дело, не выдали верных друзей, в молчании, гордо и смело глядели в глаза палачей. Путями вы шли огневыми, бесстрашно чеканя шаги. Вас бросили в шахту живыми в шинелях зеленых враги. Но вы исполинами встали, овеяны стягом святым, и лютую смерть вы попрали бессмертным геройством своим. Врагам отомстим ненавистным за вас, как за братьев родных! Вовек не забудет Отчизна гвардейцев своих молодых. Давно не звенят уже пули… Ты с нами, Олег Кошевой. Мы видим, как с Громовой Улей идешь ты поселком, живой! И зори грядущего снова вам светят и к счастью зовут. Земнухов, Тюленин, Шевцова живые за вами идут. Недаром в те грозные годы вы партии нашей клялись, недаром под стягом свободы на битву с врагом поднялись. 2
Канонада вдали отгремела, и замолкли в садах соловьи. Смерть врывалась в дома озверело, злобно жертвы хватала свои. Налетала, стреляла, душила, расправлялась штыком и огнем, всё сметала, давила, крушила на пути беспощадном своем. Никого эта смерть не щадила — ни младенцев, ни старцев седых… Но росла уже тайная сила в краснодонских проулках глухих. В звездном небе задумалась Вега, в тихом домике — призрачный свет… Здесь сошлись по призыву Олега побратимы его — на совет. Все сошлись — пареньки и девчата; в эти грозные тяжкие дни, боевые Отчизны орлята, смерти вызов послали они. Вот сидят они молча, сурово. Полночь, звезды горят в небесах. Тишина… И слова Кошевого будят гнев в их горячих сердцах. «Друзья! С фашистскою ордою бороться будем день за днем! Мы „Гвардиею Молодою“ кружок свой тайный назовем. Опасный путь пройдем бесстрашно. Пусть даже в свой последний час святой, великой тайны нашей никто не выдаст, не продаст! А кто из нас ее забудет, переметнется в стан иуд,— пускай предателя осудит товарищей суровый суд! Ничто клейма с него не снимет, его родных бесчестье ждет, земля отступника не примет, навек Отчизна проклянет. Клянитесь все! Пора настала себя отдать борьбе с врагом!» — «Клянемся!..» — тихо прозвучало, отозвалось в сердцах, как гром. «Клянусь, что в страшную годину за волю жизнь свою отдам. Сын комсомола Украины, его нигде я не предам. Пусть вражьи полчища несметны,— отважно против них пойду, как шли в боях за власть Советов отцы в семнадцатом году. Клянусь быть сыном их достойным и, как они, не отступать, чтоб жизнью мирной и спокойной народ советский жил опять. Чтоб отплатить за дни неволи, быть духом тверже, чем гранит, клянусь, творить я буду волю того, кто мной руководит. Врагу-убийце нет прощенья, жестоко мстить ему клянусь! Когда ж забуду долг священный, нарушу клятву и сломлюсь, — пусть станет имя ненавистно предателя в родном краю и проклянет навек Отчизна меня и всю мою семью!» 3
Как звон торжественный металла, в тревожном сумраке ночном сурово клятва прозвучала и поплыла в века, как гром. Во взгляде твердом нет опаски, их не страшили кровь и мгла. Как будто рыцари из сказки, они сидели у стола. Лицо у каждого сияло, а речь — спокойна и кратка… На подвиг их благословляла родная партии рука. Для бурь рожденные, сердцами в одном порыве вы слились… И стены горницы над вами, как крылья легкие, взвились… И вы увидели: с востока, сквозь непогоды злую ночь, спешат свои… огнем жестоким они фашистов гонят прочь. Кругом, от края и до края, идут полки, и сквозь туман багряно степи заливает знамен шумящий океан. И уступает ночь дорогу прибою грозному штыков. Идут вам братья на подмогу, по трупам попранных врагов. Всё громче, громче боя звуки свободы возвещают час. И вот уже родные руки, как братьев, обнимают вас, вас, непокорных, чистых, юных, прошедших тяжкие бои, и беззаветно за Коммуну сложивших головы свои, и тех, кто в огненные ночи врагом был смерти обречен, кто снова свет узрел воочью, бойцами красными спасен. Мы — вы… Вы — вечного народа частицы… В испытанья час сквозь расстояния и годы ваш голос долетел до нас. Над миром ваши силуэты рисует в звездах синева. Вы нашей памятью согреты, в нас ваша молодость жива. Олег! В Кремле, под грохот боя, под гул приветствий и речей, уже тогда звезду Героя вручили матери твоей. Твою звезду… И слез тут мало, что льются из моих очей. Звезда, как сына взор, сияла печальной матери твоей. Звезда в сердцах людей, как пламя, ее неугасимый свет над теми, кто навечно с нами, кого давно на свете нет. Я вижу вас… Порою грозной своей Отчизне вы клялись, и очи ваши, словно звезды, с огнями вечными слились. Как будто гомон половодья в притихшей горнице звучал… И вот Осьмухин встал Володя и звонким голосом сказал: «В годину горя, в море крови выходим мы на правый бой. Но я не буду многословен, скажу, как воин рядовой. От сердца будет это слово: чтоб настоящей силой стать, я предлагаю Кошевого руководителем избрать». — «И я! И мы!» — звенит волною, и словно в горницу вошла весна и легкою рукою по струнам звучным провела. «Веди, Олег, нас! Пусть огнисто сияют зори нам в пути, чтоб ни единому фашисту от нашей мести не уйти! Веди бесстрашно в бой суровый, мы верим, как один, тебе. Мы жизнь свою отдать готовы за волю в праведной борьбе! На смертный бой, — все закричали, — Отчизна нас благословит!» И вдруг к приемнику припали… «Москва, ребята, говорит!» — воскликнула с волненьем Уля, и радость плещет, как река. И силу им в сердца вдохнули слова Москвы издалека. И «смерть немецким оккупантам!» пророчит голос. Грозен он. И черным гитлеровским бандам конец бесславный предрешен. Замолк приемник… У Олега в глазах улыбка расцвела. А за окном светилась Вега и мать собранье стерегла. Олега мать… А ночь пылает, льют палачи невинных кровь… Но не страшится, вражьи стаи, вас материнская любовь! Созвездья в небесах сияли, и отползали тени прочь… А мать на страже в темной шали стояла, вглядываясь в ночь. И тишина вокруг такая, как будто никого в живых. Лишь морок черный рассекают свистки немецких часовых. 4
Тот, кто смел, опасность презирая, все преграды приступом берет!.. Кто листовки, в форме полицая, раздает шахтерам у ворот? Он идет, уста сомкнув сурово, злой погон врезается в плечо. Только бьется сердце Кошевого под чужим мундиром горячо. Он шагает, осиянный солнцем, сеет вести добрые кругом. Узнают те вести краснодонцы, сидя у приемников тайком; и, хоть сразу не было сноровки, комсомольцы в сумраке ночей до утра печатают листовки в тайной типографии своей. Всполошились немцы в Краснодоне: утром в день Седьмого ноября в синем небе красные знамена разгорелись ярко, как заря. В знак того, что грозною стеною близятся советские войска, флаг над школой юноши рукою водрузила партии рука. И над садом флаги пламенели, их Отчизна к звездам вознесла… У шахтеров лица посветлели, радость в каждом сердце расцвела. И быстрей по жилам кровь струится, и душа становится как сад, детвора украдкой веселится, и с надеждой матери глядят. «Это наш Олег!» — рокочут дали. «Это наш Олег!» — шумят поля. «Наш Олег!» — грохочет в звоне стали, «Наш Олег!» — ликует вся земля. Да, Олег, и Громова Ульяна, И Земнухов, и Тюленин с ним. Это вся земля, в огне и ранах, за свободу благодарна им. Месть и смерть фашистскому отродью! Нету вам пощады, палачи! …На лице Осьмухина Володи засияли вечности лучи. За дымы пожаров, кровь и слезы, мы за всё отплатим палачам! Молодежь немецкие обозы отбивает смело по ночам. Пробирает страх фашистских гадов, мстители народные встают, часовых «снимают» возле складов и муку голодным раздают. «Это он!» — молву разносит ветер, «Это он!» — шумит простор полей. «Наш Олег!» — любовно шепчут дети и сухие губы матерей. «Близко наши… Бьют фашистов клятых! В панике беснуются враги. Гонят их советские солдаты, слышны Красной Армии шаги! К нам идет победа неуклонно, сгинет время смерти и разрух». Юные герои Краснодона поднимают мучеников дух. Вещей правдой те слова звучали, звали к мести каждого борца, и людей листовки согревали, наполняли мужеством сердца. Слыша гневом дышащие речи, что подобны силе бурных рек, расправляли труженики плечи и шептали: «Это наш Олег!..» «Наш Олег!» — гремела даль громами, «Наш Олег!» — ей вторили ручьи, вешними повеяло ветрами… Это он, Олег, друзья мои! Он идет… А даль в крови клокочет, тучей скрыта неба синева. Полнят гневом краснодонцам очи из листовок жаркие слова: «Враг бежит, оружие бросая, не давайте роздыха ему! Не страшитесь, люди, вражьей стаи, не коритесь гнусному ярму! Прячьте от захватчиков бесстыжих всё добро! Чините вред врагам!..» «Как я их, проклятых, ненавижу!» — шепчет он… А вслед — разгульный гам, смех и ругань пьяных чужеземцев… Но к высотам ясным пронесет он отвагу пламенного сердца, чистоту, что дал ему народ. Пронесет он душу комсомольца сквозь расстрелы и сквозь смертный бой, орлим взором глянет в очи солнца… И Отчизна скажет: «Ты — герой!» Он идет вперед, неустрашимый, а кругом — в крови родной Донбасс. Ты герой для нас, Олег любимый, и для тех, кто будет после нас. 5
Всё громче пушки громыхают: «Мы к вам идем, мы к вам идем!» И каждый юноша мечтает с Олегом рядом встать бойцом, чтоб по ночам «снимать» охрану с постов врага сторожевых, чтоб сад расцвел благоуханный и туч не стало грозовых; чтобы путем крутым, опасным идти вперед, в лучах Москвы, и чтоб промолвить братьям красным: «Мы тоже воины, как вы! Мосты и склады мы взрывали, шли к цели сквозь огонь и дым, мы вам сражаться помогали!» — «Спасибо!» — скажут братья им, с любовью, радостно обнимут, и зазвенит фанфар металл, бойцы стальные шлемы снимут перед геройством тех, кто пал. Всё дальше будут боя звуки, уйдет пред солнцем темнота. Живым пожмут солдаты руки и поцелуют их в уста. Знамена алые взовьются и засверкает сталь штыков, теснее воины сомкнутся и разом грянут на врагов. Так юность по ночам мечтала… А землю словно била дрожь, пожаром небо полыхало, и шла к Олегу молодежь. И крепла сила комсомольцев, за что сражаться — каждый знал. Оружье юным краснодонцам Туркенич Ваня раздавал. Они гордились краем милым, своим Донбассом трудовым. Пархоменко и Ворошилов примером в жизни были им, словно присутствуя незримо среди героев молодых. Олег рассказывал про Клима, про славу давних лет былых, как шел народ на белых гадов и степь горела на ветру, как Ворошилова отряды нещадно били немчуру, несли свободу Украине (их колыбелью был Донбасс!), давно Пархоменко загинул, но жив он в памяти у нас. «Донбасс!.. Мы все готовы к бою,— сказал Олег, сказали все,— за наше небо голубое, за розы в утренней росе, за птиц, поющих на рябине, за шахты, села, города, чтоб наша Родина отныне войны не знала никогда. Чтоб снова золотились нивы и счастьем каждый день дышал, чтоб нам в победы день счастливый „спасибо!“ край родной сказал». Кто биржу сжег в ночи бессонной, спас из концлагеря друзей? «Они, герои Краснодона», — шумели ветви тополей. Кто из фашистского полона к свободе братьям путь открыл? «Они, герои Краснодона»,— гул над широкой степью плыл. А кто немецкую колонну разнес, ее ломая строй? «Они, герои Краснодона, ребята хватки боевой». Борцы поры урочной ждали, чтоб на фашистский гарнизон напасть… Но яд таился в жале измены… Тьма со всех сторон борцам кричала: «Вас живыми на муки схватят палачи!» И вербы горестно над ними шумели кронами в ночи. И, словно плача, к ним склонялись, тревогой полнясь, небеса, как будто защитить пытались… Но смерть глядела им в глаза. Бежать, скрываться было поздно… Замкнулось западни кольцо. От гибели, нависшей грозно, спаслись лишь семеро борцов… Лишь семь средь нас… А остальные (не меньше ста ведь было их!) в подвалы брошены глухие… И патриотов молодых овеял стяг бессмертной славы, сердцам их был неведом страх… Олега мать во мгле кровавой стоит, на черный глядя шлях… Не возвратился сын с рассветом и не припал устало к ней… Я в образе печальном этом скорбящих вижу матерей, чьи сыновья в сраженьях пали за отчий край в года войны. «Олег мой!» — шепчет мать в печали. Рыдает лес: «Мои сыны!..» «Мои сыны, мои девчата, вам жить и жить бы, молодым!» — так шепчет, жалостью объята, родная мать-Отчизна им. И этот шепот бьется в стены тюрьмы, где смерти ждут они… Но не тоска, не страх презренный, во взоре — мужества огни. Стук в стены связью стал единой, роднил их думы и сердца… Сквозь прутья — небо Украины и звезды, звезды без конца глядят на лютые их муки, благословляя молча их, а в стены — стуки, стуки, стуки, и кровь, как гнев, клокочет в них. В полночный час, забыв о ранах, стучит им Громова Ульяна: «Я не сдаюсь! Он здесь, он с нами, бессмертный Ленин! Пусть в огне сгорю дотла, пускай ножами палач изрежет тело мне, — я не сломлюсь! И вы крепитесь! Священной клятвою борца мы все клялись… Друзья, держитесь, бесстрашны будем до конца!» И стук Осьмухина все слышат, что мужеством и верой дышит: «Друзья, в борьбе со смертью злою все силы надо нам напрячь. Стучу я вам одной рукою, другую — отрубил палач… Но тверд я! Пусть пытают снова,— не ослабею ни на миг. Я выстою, друзья, — ни слова не вырвет враг из уст моих! Достойно вынесем все бури, не нам страшиться лютых мук!..» Сквозь стены Бондарева Шура ему ответила на стук: «И я тверда! Пускай штыками насквозь исколют грудь мою, — товарищи, я рядом с вами, в лицо фашистам я плюю! Пусть непрестанно стук наш длится, родные облетит поля и пусть от стен тюрьмы домчится до башен звездного Кремля!..» И снятся им леса, долины, грохочет в небе майский гром, свободно дышит Украина, сады цветут в краю родном… Девчата с песнею веселой идут по берегу Днепра, сияет ясный день. И в школу бежит гурьбою детвора, и самолет под облаками в спокойной реет вышине… Как сердцу рассказать словами о вольном и счастливом дне?.. Всё это снится им… Но топот раздастся вновь в глухой ночи, на пытки, под звериный хохот, опять возьмут их палачи. Безжалостна, неотвратима, идет к ним смерть порой ночной, но воля их несокрушима, как ты, мой отчий край родной! И день минул, и ночь настала, звенят тюремные ключи, и входят к узникам в подвалы с душою черной палачи. Лютуют гитлеровцы снова, на юности срывая злость. Но вырвать извергам ни слова из уст борцов не удалось. Усталость палачей шатала… И смерть в тех камерах глухих невинных кровью написала: «Живыми в шахту бросить их!» Плывут часы тоски бездонной, воспоминаний, тяжких мук, и снова слышен в час бессонный сквозь камень стен — последний стук. И словно вновь сияет солнце: чтоб духом каждый не ослаб, приказ последний комсомольцам передает гвардейцев штаб. И, как из вечности тумана, сквозь стены стук им в сердце бьет, — приказ тот Громова Ульяна товарищам передает: «Друзья! Казнят нас на рассвете. Пока сердца в груди стучат, мы все пойдем навстречу смерти с любимой песней Ильича. И пусть она, как знамя рея, над миром гневно прозвучит. Пойдем на смерть отважно с нею, и нас ничто не устрашит!» 6
И наступило утро это… Ждет казнь героев молодых. Сквозь тьму прорвется луч рассвета и осенит бессмертьем их. Но до конца изведать муки им суждено… Никто не спит… И в каске смерть к ним тянет руки, прикладом в камеры стучит. Они встают. От ран, от боли качает их, как тополя… На смерть идут они за волю, и вслед рыдает вся земля. Сердца стучат, неразделимы, а где-то зелень, трав моря… Гори, заря, неугасимо, прощай, последняя заря! Их повезли… И след кровавый тянулся по земле сырой. Вставало солнце величаво над полем в дымке золотой. Они — как вешний цвет под солнцем, отвагой очи их горят. В толпе печальной краснодонцы глядели на своих орлят. А вербы опускали ветви, клонясь к последним их следам, и плакали в молчанье дети, прижавшись к бледным матерям. И гнев к фашистам ненавистным сердца людей сжигал огнем… «Прощай, наш край, прощай, Отчизна, без страха мы на смерть идем…» — орлята шепчут далям ясным. Всё ближе, ближе смертный час… Под солнцем, что для них погаснет, они идут в последний раз. Запели, шатаясь от боли, запели, хоть не было сил: «Замучен тяжелой неволей, ты голову честно сложил…» На горе врагам оробелым всё ширится, гордо звуча, наполнена скорбью и гневом, любимая песнь Ильича. Взлетает она в поднебесье, над шахтами, крышами хат. Всё громче в ответ этой песне орудия наши гремят. Будь славен навеки меж нами, кто в битве погиб за народ! Сливается песня с громами — с громами расплат и свобод. Советских орудий раскаты — как будто прощальный салют. Эсэсовцы, дрожью объяты, на казнь комсомольцев ведут. А песня звучит, не стихая, мятежно звенят голоса. А шурф, пустотою зияя, глядит в молодые глаза. Как море без дна и без брода, глубок он и черен, как страх. Но глубже к родному народу любовь в их горячих сердцах. Их в шахту бросают живыми, уже не спастись никому. Но смело, глазами сухими глядят они в черную тьму. И те, с легендарной судьбою, что в памяти нашей живут,— герои Триполья с любовью им руки свои подают. Затихли шаги обреченных… Их нет… Но в крылатую высь из шахты глубокой и черной, как знамя, они поднялись. Пылает, весь мир озаряя, их славы немеркнущий свет. Орудия, твердь сотрясая, земной им послали привет. Доныне привет тот грохочет, и будет греметь он в веках. Горят их угасшие очи в суровых солдатских очах — у воинов правды и мщенья… Кошмарный закончился сон… Ты снова весенним цветеньем свободный шумишь, Краснодон! Ты светел и радостен снова под сенью небес голубых. И вновь загорелись пунцово знамена на башнях твоих. Знамена под солнца лучами, развеяв туман, расцвели. На башни Олега руками бойцы их в лазурь вознесли. Они пламенеют над нами под щебет веселый ребят и словно Олега устами, шумя на ветру, говорят: «Отчизна! Развеялись тучи, цветешь ты калиною вновь. За путь твой счастливый грядущий не зря была пролита кровь!» ЭПИЛОГ [35]
Страда военная прошла, но в памяти сурово храним мы славные дела Олега Кошевого. Поплыл от залпа сизый дым, и пал он, бездыханный, Отчизны именем святым, как солнцем, осиянный. О, стежки, где его шаги звучали не однажды, там в шахту бросили враги его друзей отважных! Там новостроек гул сейчас,— минула бед година, встает из пепла наш Донбасс, родная Украина. Гудки рассветные поют, и в мирном звоне стали Олег живет, и те живут, что в грозных битвах пали. Олег! Ты честно в тяжкий бой шел против тьмы кровавой. Тебя за светлый подвиг твой народ венчает славой, и тех, кого ты в бурю вел, с кем смертную пил чашу… В делах и песнях комсомол прославит юность вашу! Заря над домнами ясна, плывут дымы заводов… Бессмертны ваши имена в деяниях народа. 35
Перевод Н. Ушакова. — Ред.
471. РЯДОМ С ШАХТОЮ СТАРОЙ
1
День расцвел за горою, словно солнечный сад. Мимо шахты гурьбою хлопцы в школу спешат, А меж ними дивчина, синеока, ясна,— луговая калина, золотая весна. Солнце осени хлынет — свет меж тучами яр. Шлет улыбку дивчине кареглазый школяр. Свежесть майских соцветий в юном блеске очей… Одноклассники, дети, гордость школы своей. Ветер хлещет с налета, ветки голые гнет. Жизни школьной всего-то остается лишь год. По-ребячьи невинно смотрит в небо Донбасс. И приходит Галина в сны Степана не раз. Сколько их, чистокрылых! Соловьиная ночь… И признаться не в силах. И таиться невмочь. Словно золото — косы, губы — звездная кровь… В эту юную осень как сказать про любовь? Явь ли, сон ли в потемках? Шум угрюмых дождей, в глинобитных хатенках плач голодных детей. И отцовский осенний пьяный кашель в ночи. Только жар сновидений на холодной печи. Хата как домовина — и бедна, и темна… В сновиденьях — Галина. Неотступно — она. День расцвел за горою, словно солнечный сад. Мимо шахты гурьбою хлопцы в школу спешат. И не знает покоя листьев желтый пожар. Мимо шахты тропою вдаль шагает школяр. А в мечтах его — косы, губы — ягоды кровь… В эту юную осень как сказать про любовь? 2
Над Донцом шумит осока, ежевикой день пропах. Свежесть ягодного сока у Степана на губах. Плотный гриб в лесочке срежет, целый день бродить готов под завода лязг и скрежет, под стальной напев гудков. Что там рощица бормочет, чистым солнцем просветлясь?.. А в глазах — Галины очи, школа, парты, светлый класс. Только лето это — снится, недоступно далека золотая ученица, дочь соседа-кулака. Туч насупленные брови… Хлопец высмотрел глаза! Но не знать ему любови дочки сельского туза. Всё пройдет, дождем прольется, отшумит души гроза. Что ж так сердце тяжко бьется и в глазах блестит слеза? Никогда не прикоснутся пальцы к золоту волос. После школы разойдутся тропы врозь и судьбы — врозь. Синий взор засветит строго на прощанье, без забот. Ей — в гимназию дорога. А Степану — на завод. Перемена, — смех, в азарте школа ходит ходуном!.. Имя девичье на парте парень вырезал ножом. Поделиться с друзьями: