Мы пели, смеялись, и солнце сияло,И лодку веселую море качало,А в лодке, беспечен, и молод, и смел,Я с дорогими друзьями сидел.Но лодку разбило волненье стихии,Пловцы, оказалось, мы были плохие,На родине потонули друзья,Но бурей на Сену был выброшен я.И новых нашел я товарищей в горе,И новое судно мы наняли вскоре,Швыряет, несет нас чужая река…Так грустно! А родина так далека!Мы снова поем, и смеемся мы снова,А небо темнеет, и море сурово,И тучами весь горизонт облегло…Как тянет на родину! Как тяжело!
Амалия Гейне
Миниатюра неизвестного художника
1830 г.
Тенденция
Перевод В. Рождественского
Бард немецкий, пой достойноВольность нашу, чтоб онаКосность преодолевала,Душу к делу вдохновляла.«Марсельезы» гимном стройным.Нет, не Вертером усталымПеред Лоттой у окна, —Словно колокол, народуДолжен ты вещать свободу,Быть мечом и быть кинжалом.Но не пой ты мягче флейты,Что идиллии полна,Будь в стране своей тимпаном,Пушкою, трубой, тараном,Пой, труби, звени и бей ты!Пой, труби, греми тревожно,В мрак — тиранов имена!Лишь таким и стань поэтом,А в стихах держись при этомОбщих мест — насколько можно!
Ребенок
Перевод Л. Пеньковского
Бог это праведным, любя,Во сне дарует вмиг.Но как, Германия, тебяТакой удел постиг?Ты девушка — и вдруг сынкомОбзавелась… Но — чур!Он обещает быть стрелкомНе хуже, чем Амур.Коль он стрелу метнет в орла,Хотя б тот был двуглав, —Настигнет хищника стрела,И рухнет он стремглав.Но, как слепой язычник тот,Пусть не рискует онУ нас ходить, как санкюлот,Всегда без панталон.Наш климат, и морали глас,И полицейский взглядПредписывают, чтоб у насОдет был стар и млад.
Большие обещания
Перевод С. Маршака
Мы немецкую свободуНе оставим босоножкой.Мы дадим ей в непогодуИ чулочки и сапожки.На головку ей наденемШапку мягкую из плюша,Чтобы вечером осеннимНе могло продуть ей уши.Мы снабдим ее закуской.Пусть живет в покое праздном, —Лишь бы только бес французскийНе смутил ее соблазном.Пусть не будет в ней нахальства,Пусть ее научат быстроЧтить высокое начальствоИ персону бургомистра!
Подкидыш
Перевод В. Левика
Ребенок с тыквой на месте башки,Огромен желудок, но слабы кишки.Коса и рыжий ус. Ручонки,Как ноги паучьи, цепки и тонки.Это чудовище некий капрал,Который наше дитя украл,Подкинул нам в колыбель когда-то.Плод необузданной лжи и разврата,Был старым скотоложцем онВо блуде с паршивою сукой рожден.Надеюсь, его называть вам не надо, —В костер или в омут проклятого гада!
Отец мой трезвый был чудакИ пьянства не любитель;А я усердно пью коньяк,И мощный я властитель.Питье волшебное! МояДуша распознала это:Чуть только вдоволь выпил я —Китай стал чудом света.Цветет срединное царство; веснаКругом благоухает;Я сам — почти мужчина; женаРебенка зачинает.Болезням настает конец;Богато все и счастливо;Конфуций{61}, первый мой лейб-мудрец,Вещает мысли на диво.Сухарь солдатский на войнеСтановится слаще конфеты;И нищие в моей странеВсе в бархат и шелк одеты.У мандаринов, у моейКоманды инвалидной,Дух полон жара юных днейИ свежести завидной.А пагода, веры надежный щит,{62}Достроена. В ней евреиКрестятся, — это им сулитДракона орден на шеи.Развеялся дух мятежей, как дым,И громко кричат маньчжуры:«Мы конституций не хотим,Хотим бамбуков для шкуры!»Чтоб начисто страсть убить к питью,Врачи дают мне лекарства;Я их не слушаю — и пьюДля блага государства.За чаркою чарка! ВеселитИ вкусно, точно манна!Народ мой, сам как пьяный, кричитВосторженно: «Осанна!»
Не боишься испортить сердце и стиль?Что ж, делай карьеру, — все прочее гиль.Все равно ты моим остаешься собратом,Даже будучи господином гофратом.Каждый, понятное дело, радПокричать, что ты предал, что ты — гофрат.От Эльбы до. Сены твердят неизменноОдно и то же нощно и денно:Мол, ходули прогресса свернули вдругОбратно, к регрессу… Правда ли, друг,Что ты сел верхом на швабского рака?Что ты ищешь себе богатого брака?Ты, может быть, спать захотел, дружок?Всю ночь ты исправно трубил в рожок,Теперь на гвозде он висит и пылится:«Не буду трубить, если немец — тупица!»В постель ты ложишься, ты хочешь уснуть,Но тебе и глаз не дают сомкнуть.Кричат: «Эй, Брут! Терпеть нам — доколе?Проснись! Спасай народ от неволи!»Крикунам и насмешникам невдомек,Почему даже лучший страж изнемог.О нет, не ведают те, что юны,Отчего под конец умолкают трибуны.Ты хочешь знать, как живет Париж?Ни дуновения, гладь да тишь.Флюгера и те начинают смущаться,Не зная, в каком направленье вращаться.
К успокоению
Перевод Ю. Тынянова
Мы спим, как некогда Брут. Но все жПроснулся он и холодный ножЦезарю в грудь вонзил средь сената!Тираноедом был Рим когда-то.Не римляне мы, мы курим табак.Каждый народ устроен так —Свои у каждого вкус и значенье;В Швабии варят отлично варенье.Германцы мы, каждый смел и терпим.Здоровым, растительным сном мы спим.Когда же проснемся, мы жаждою страждем,Но только не крови тиранов мы жаждем.Каждый у нас верен, как дуб,Как липовый дуб, и сам себе люб,В стране дубов и лип как будтоТрудно когда-нибудь встретить Брута.А если б у нас и нашелся Брут,Так Цезаря он не сыскал бы тут,Искал бы Цезаря он напрасно;Пряники наши пекутся прекрасно.У нас есть тридцать шесть владык,(Не много!), и каждый из них привыкЗвезду у сердца носить с опаской,И мартовы иды ему не указка.Отцами зовем мы их всякий раз,Отчизна же — та страна у нас,Которой владеет их род единый;Мы любим также капусту с свининой.Когда отец наш гулять идет,Мы шляпы снимаем — отцу наш почетГермания — набожный ребенок,Это тебе не римский подонок.
Просветление
Перевод Ал. Дейча
Михель милый! НеужелиС глаз повязка не снята?Ведь похлебку в самом делеОтнимают ото рта.Вместо пищи славословятСчастье райского, венцаТам, где ангелы готовятНам блаженство без мясца.Михель, вера ль ослабеет,Иль окрепнет аппетит —Будь героем, и скорееКубок жизни зазвенит.Михель, пищей без стесненьяСвой желудок начини,А в гробу пищевареньемТы свои заполнишь дни.
Погодите!
Перевод С. Маршака
Из-за того, что я владеюИскусством петь, светить, блистать,Вы думали, — я не умеюГрозящим громом грохотать?Но погодите: час настанет —Я проявлю и этот дар.И с высоты мой голос грянет,Громовый стих, грозы удар.Мой буйный гнев, тяжел и страшен,Дубы расколет пополам,Встряхнет гранит дворцов и башенИ не один разрушит храм.
Ночные мысли
Перевод М. Михайлова
Как вспомню к ночи край родной,Покоя нет душе больной;И сном забыться нету мочи,И горько-горько плачут очи.Проходят годы чередой…С тех пор как матери роднойЯ не видал, прошло их много!И все растет во мне тревога…И грусть растет день ото дня.Околдовала мать меня:Все б думал о старушке милой, —Господь храни ее и милуй!Как любо ей ее дитя!Пришлет письмо — и вижу я:Рука дрожала, как писала,А сердце ныло и страдало.Забыть родную силы нет!Прошло двенадцать долгих лет —Двенадцать лет уж миновало,Как мать меня не обнимала.Крепка родная сторона,Вовек не сломится она;И будут в ней, как в оны годы,Шуметь леса, катиться воды.По ней не стал бы тосковать,Но там живет старушка мать;Меня не родина тревожит,А то, что мать скончаться может.Как из родной ушел земли,В могилу многие легли,Кого любил… Считать их стану —И бережу за раной рану.Когда начну усопшим счет,Ко мне на грудь, как тяжкий гнет,За трупом бледный труп ложится…Болит душа, и ум мутится.Но слава богу! В тьме окнаЗарделся свет. Моя женаЯсна, как день, глядит мне в очи —И гонит прочь тревоги ночи.