Стоит на вершине горы монастырь.Под кручей Рейн струится.К решетке прильнув, на зеркальную ширьГлядит молодая черница.И видит: по Рейну кораблик бежитНевиданной оснастки,Цветами и парчой увит,Наряден, точно в сказке.Плывет светлокудрый щеголь на нем,Как изваянье стоя,В плаще пурпурно-золотомАнтичного покроя.У ног красавца — девять жен,{71}Как статуи, прекрасны,И гибкий стан их облаченТуникою атласной.Поет златокудрый, искусной рукойНа звонкой лире играя.И внемлет, охвачена жгучей тоской,Черница молодая.Крестясь, отвернется и смотрит вновь,Ломает в страхе руки…Бессилен крест прогнать любовь,Спасти от сладкой муки!
II
«Я — Аполлон, бог музыки,Прославленный повсюду.Был на Парнасе{72} в ГрецииМой храм, подобный чуду.На Монпарнасе, в Греции,Под кипарисной сенью,Внимал я струй Касталии{73}Таинственному пенью.Ко мне сходились дочери,Смеялись, танцевалиИль вокализ, ля-ля-ри-ри,Веселый распевали.В ответ им рог: тра-ра, тра-ра —Гремел, леса пугая, —То Артемида{74} дичь гнала,Сестрица дорогая.И стоило кастальских водГубами мне коснуться —Мгновенно сердце запоет,И строфы сами льются.Я пел — и вторила, звеня,Мне лира золотая.Сквозь лавры Дафна{75} на меняГлядела, замирая.Я пел, и амброзийноеЛилось благоуханье,Вселенную единоеНаполнило сиянье.Я прогнан был из Греции,Скитаюсь на чужбине,Но в Греции, но в ГрецииДуша моя доныне».
III
В одеяние бегинок{76},В плащ тяжелый с капюшономИз грубейшей черной саржи,Облеклась черница тайно.И стремительно шагаетРейнским берегом, дорогойНа Голландию, и встречныхВопрошает поминутно:«Не видали Аполлона?Плыл он вниз, одетый в пурпур,Пел, бряцал на звонкой лире, —Он кумир, он идол мой!»Не хотят ответить люди:Этот молча отвернется,Тот, смеясь, глаза таращит,А иной вздохнет: «Бедняжка!»Но навстречу ковыляетГрязный, ветхий старикашкаИ, руками рассуждая,Что-то сам себе бормочет.За спиной его котомка,Он в шапчонке треугольнойИ, хитро прищуря глазки,Стал и слушает монашку.«Не видали Аполлона?Плыл он вниз, одетый в пурпур,Пел, бряцал на лире звонкой, —Он кумир, он идол мой!»Ухмыляясь и киваяСокрушенно головою,Старичок перебираетРыжеватую бородку.«Как я мог его не видеть!Сорок раз видал в немецкойСинагоге в Амстердаме.Был он кантором и звалсяРебе Файбиш, — по-немецкиФайбиш значит Аполлон.Но, ей-богу, он не идол!Красный плащ? Конечно, знаю.Красный плащ! Хороший бархат —По восьми флоринов локоть;Счет пока не погашен.И отца его отличноЗнал я: это Мозес Итчер,Обрезатель крайней плоти.У евреев португальскихРезал он и соверены.Мать его, — она кузинаЗятю моему, — на грахте{77}Квашеной капустой, лукомИ тряпьем она торгует.Нет им радостей от сына!Мастер он играть на лире,Но зато он трижды мастерНадувать в тарок и ломбер.И притом он вольнодумец!Ел свинину; был уволенС должности и ныне возитТруппу крашеных актеровПредставляет в балаганахПикельгеринга{78} и дажеОлоферна{79}, но известностьЗаслужил царем Давидом.Он псалмы царя ДавидаПел на древнем диалекте,Как певал их сам Давид,Как певали наши деды.Он в притонах АмстердамаДевять шлюх набрал смазливыхИ, как девять муз, их возит,Нарядившись Аполлоном.Есть у них одна толстуха,Мастерица ржать и хрюкать, —Носит лавры и за этоПрозвана зеленой хрюшкой».
Маленький народец
Перевод Л. Пеньковского
В ночном горшке, как жених расфранченный,Он вниз по Рейну держал свой путь.И в Роттердаме красотке смущеннойСказал он: «Моею женою будь!Войду с тобой, моей подружкой,В свой замок, в брачный наш альков.Там убраны стены свежей стружкойИ мелкой сечкой выложен кров.На бонбоньерку жилище похоже,Царицей ты заживешь у меня!Скорлупка ореха — наше ложе,А паутина — простыня.Муравьиные яйца в масле коровьемС червячковым гарниром мы будем есть;А потом моя матушка — дай бог ей здоровья —Мне пышек оставит штучек шесть.Есть сальце, шкварок пара горсток,Головка репы в огороде моем,Есть и вина непочатый наперсток…Мы будем счастливы вдвоем!»Вот вышло сватанье на диво!Невеста ахала: «Не быть бы греху!»Смертельно было ей тоскливо…И все же — прыг в горшок к жениху.
* * *
Крещеные это люди, мыши льМои герои? — сказать не берусь.Я в Беверланде об этом услышалЛет тридцать назад, коль не ошибусь.
Золотой телец
Перевод Л. Пеньковского
Скрипки, цистры, бубнов лязги!Дщери Иаковлевы в пляскеВкруг златого истукана,Вкруг тельца ликуют. Срам!Трам-трам-трам!..Клики, хохот, звон тимпана.И хитоны, как блудницы,Подоткнув до поясницы,С быстротою ураганаПляшут девы — нет конца —Вкруг тельца…Клики, хохот, звон тимпана.Аарон, сам жрец верховный,Пляской увлечен греховной:Несмотря на важность сана,В ризах даже, — в пляс пошел,Как козел…Клики, хохот, звон тимпана.
Царь Давид
Перевод М. Лозинского
Угасает мирно царь,Ибо знает: впредь, как встарь,Самовластье на престолеБудет чернь держать в неволе.Раб, как лошадь или бык,К вечной упряжи привык,И сломает шею мигомНе смирившийся под игом.Соломону царь Давид,Умирая, говорит:«Кстати, вспомни, для начала,Иоава, генерала.Этот храбрый генералМного лет мне докучал,Но ни разу злого гадаНе пощупал я, как надо.Ты, мой милый сын, умен,Веришь в бога и силен,И твое святое правоУничтожить Иоава».
Сквозь глушь лесную во весь опорНеистовый всадник несется.Он трубит в рог, сверкает взор,Поет он и смеется.Он в медную броню одет,Но дух его крепче меди.То Ричард Львиное Сердце — цветХристова рыцарства — едет!Зелеными языками емуДеревья кричат: «Поздравляем!В австрийскую ты заточен был тюрьму,Но вырвался. Счастья желаем!»Король свежим воздухом упоен,Несется сквозь долы и горы,Но вспомнит австрийскую крепость он —И в лошадь вонзает шпоры.
Каждый день в саду гулялаДочь прекрасная султана,В час вечерний, в той аллее,Где фонтан, белея, плещет.Каждый день невольник юныйЖдал принцессу в той аллее,Где фонтан, белея, плещет, —Ждал и с каждым днем бледнел он.Подойдя к нему однажды,Госпожа спросила быстро:«Отвечай мне, как зовешься,Кто ты и откуда родом?»И ответил раб: «Зовусь яМохаммед. Моя отчизна —Йемен. Я из рода Азров —Тех, кто гибнет, если любит».
Христовы невесты
Перевод Л. Пеньковского
Монастырских окон ряд —Что ни полночь — освещеньеЗаливает: с крестным ходомВыступают привиденья.В мрачном шествии бредутТени юных урсулинок,Нахлобучив капюшоныИноческих пелеринок.Свечи в их руках дрожат,И зловеще их мерцанье.Эхо жутко повторяетВсхлипыванья и стенанья.В церковь крестный ход вошел,Тени поднялись на хоры,Со скамей дубовых к небуУстремили скорбно взоры.Свят напев литийно-чинный,Но в словах — безумство блуда:Души бедные! СтучатсяВ двери райские отсюда!«Все — невесты мы Христа,Но, к земной прильнув отраве,Кесарю мы отдавалиТо, чем бог владеть был вправе.Обольстительны усыДа мундиры на корнетах,Но соблазну много большеВ кесаревых эполетах!Мы наставили рогаНа чело в венце из терна,Мы обманывали богаТак безбожно, так позорно!И восплакал ИисусО греховном человеке,И сказал он, благ и кроток:«Будьте прокляты навеки!..»Ночь нас гонит из могил,И, рыдая о потере,Покаянье мы приносим…Miserere! Miserere!Хорошо в гробу, но гробНе сравним ни в коей мереС милым царствием небесным…Miserere! Miserere!О сладчайший Иисус!Смилуйся, открой нам двериВ теплое, святое небо!Miserere! Miserere!»Так монахини поют.У органа — мертвый кистер;Как помешанный, штурмуетЗа регистром он регистр.
Пфальцграфиня Ютта
Перевод М. Замаховской
Графиня Ютта в легком челнеНочью по Рейну плывет при луне;Служанка гребет, госпожа говорит:«Ты видишь семь трупов? Страшен их вид!Семь трупов за намиПлывут над волнами…Плывут мертвецы так печально!То рыцари были в расцвете лет,И каждый принес любовный обет,Склонясь мне на грудь. Чтоб клятву скрепить,Велела я всех семерых утопить.И в Рейне суровом,Под ночи покровомПлывут мертвецы так печально!»Графиня смеется, служанка гребет.Злой хохот несется над лоном вод.По пояс все трупы встают над водой,Как будто клянутся ей клятвой святойИ смотрят с укоромСтеклянным взором…Плывут мертвецы так печально!
От испанцев в АльпухаруМавританский князь уходит.Юный вождь, он, грустный, бледный,Возглавляет отступленье.С ним — на рослых иноходцах,На носилках золоченыхВесь гарем его. На мулах —Чернокожие рабыни;В свите — сотня слуг надежныхНа конях арабской крови.Статны кони, но от горяХмуро всадники поникли.Ни цимбал, ни барабанов,Ни хвалебных песнопений,Лишь бубенчики на мулахВ тишине надрывно плачут.С вышины, откуда видноВсю равнину вкруг Дуэро,Где в последний раз мелькаютЗа горой зубцы Гренады,Там, с коня на землю спрыгнув,Князь глядит на дальний город,Что в лучах зари вечернейБлещет золотом багряным.Но, Аллах, — о, стыд великий! —Где священный полумесяц?Над Альхамброй{83} оскверненнойРеют крест и флаг испанский.Видит князь позор исламаИ вздыхает сокрушенно,И потоком бурным слезыПо его щекам струятся.Но княгиня-мать на сынаМрачно смотрит с иноходцаИ бранит его и в сердцеБольно жалит горьким словом.«Полно, Боабдил эль-Чико,Словно женщина ты плачешьОттого, что в бранном делеВел себя не как мужчина».Был тот злой укор услышанПервой из наложниц князя,И она, с носилок спрыгнув,Кинулась ему на шею.«Полно, Боабдил эль-Чико,Мой любимый повелитель!Верь, юдоль твоих страданийРасцветет зеленым лавром.О, не только триумфатор,Вождь, увенчанный победой,Баловень слепой богини,Но и кровный сын злосчастья,Смелый воин, побежденныйЛишь судьбой несправедливой,Будет в памяти потомков,Как герой, вовеки славен».И «Последним вздохом мавра»Называется донынеТа гора, с которой виделОн в последний раз Гренаду.А слова его подругиВремя вскоре подтвердило:Юный князь прославлен в песне,И не смолкнет песня славыДо тех пор, покуда струныНе порвутся до последнейНа последней из гитар,Что звенят в Андалусии.