Луна, как голова, с которойкровавый скальп содрал закат,вохрой окрасила просторыи замутила окна хат.Потом, расталкивая тучи,стирая кровь об их бока,задула и фонарь летучий —свечу над ростбифом быка…И в хате мшистой, кривобокойзакопошилось, поползло,—и скоро пристальное оково двор вперилось: сквозь стекло.И в тишине сторожкой можнорасслышать было, как руканащупывала осторожнозадвижку возле косяка.Без скрипа, шелеста и стукагорбунья вылезла, и вдругв худую, жилистую сукуоборотилась, и — на луг.Погост обнюхала усами(полынь да плесень домовин),—и вот прыжки несутся самитуда, где лег кротом овин.А за овином, в землю вросшим,—коровье стойло: жвачка, сап.Подкрадывается к гороже,зажавши хвост меж задних лап.Один, другой, совсем нетвердый,прозрачно-легкий, легкий шаг,и острая собачья морда —нырнула внутрь вполупотьмах.В углы шарахнулась скотина…Не помышляя о грехе,во сне подпасок долгоспинныйраскинулся на кожухеи от кого-то заскорузлойотмахивается рукой…А утром розовое сусло(не молоко!) пошлет удой.Но если б и очнулся пастырь,не сцапал ведьмы б все равно:прикинется метлой вихрастой,валяется бревном-бревно.И только первого приплодаопасен ведьмам всем щенок.Зачует — ох! И огородыотбрасывает между ног…И в низкой каше колкой дрожьюисходит, корчась на печи.Как будто гибель — Кару БожьюНесли в щенке луны лучи.1912 (1914)
ПЬЯНИЦЫ
И чарка каторжна гуляе по столи.
Е. В. Гребенка
Объедки огурцов, хрустевших на зубах,бокатая бутыль сивухи синеватойи перегар, каким комод-кабан пропах,—бой-баба, баба-ночь, гульбою нас посватай!Услонов-растопыр склещился полукруг,и около стола, над холщовой простынью,компания (сам-друг, сам-друг, и вновь сам-друг)носы и шишки скул затушевала синью.И подбородки — те, что налиты свинцоми вздернуты потом (как будто всякий потрох)так — нитками двумя, с концами, под лицомзаштопанными вкось, где скаты линий бодрых,—замазала она, все та же стерва-ночь,все та же сволочь-ночь, квачом своим багровым.Ах, утлого дьячка успело заволочьпод покуть, — растрясти и заклевать под кровом!Да гнутся — и майор, и поп, и землемер,обрюзгший, как гусак под игом геморроя.Надежен адвокат. — Аз, Веди, Твердо, Хер,—ударился в букварь. — Глиста вы, не герои! —и, чаркой чокнувшись с бутылью, — попадье:Ее же, мать моя, приемлют и монаси.—Дебела попадья. — Не сахар ли сие? —И в сдобный локоть — чмок. А поп, как в тине, в рясе.Торчмя торчит, что сыч. Ворочается глаз,фарфоровый, пустой (а веко — сен-бернара):мерещится попу, что потолок сейчасс половой плюхнет вниз, сорвавшись с ординара.Вояка свесил ус, и — капает с него.…Под Плевною пошли на вылазку османы:в ущелье — таборов разноголосый вой,тюрбаны и чалма, и феска — сквозь туманы.Светает. Бастион… Спросонья… «Ро-та, пли!..»Обрюзгший землемер — находчивый бурсак:Цыбулю — пополам, не круто посоли,не заблудиться б тут да не попасть впросак.Все собутыльники в размывчивом угаре.Лишь попадья — в жару: ей впору жеребец.Брыкаясь, гопака открамсывают хари,и в зеркальце косом, в куске его — мертвец.— Эге, да он, кажись, в засиженном стеклепохож на тот рожок, что вылущила полночь…А муха все шустрей — пред попадьей во мгле —зеленая снует, расплаживая сволочь.1911–1915
ГОРШЕЧНИК
Горы горшков, закутанных в сено, медленно двигались, кажется, скучая своим заключением и темнотою; местами только какая-нибудь расписанная ярко миска или макитра хвастливо выказывалась из высоко взгроможденного на возу плетня и привлекала умиленные взгляды поклонников роскоши.
Н. В. Гоголь
Как метет мотня дорогу за горшеней,прилипает полосатая рубаха!В перевяслах — воз. Горой, без украшений —над чумацкою папахою папаха.Гибкой, розовой, свистулечной соломойшапки завиты: шершавый и с поливой:тот — для каши; тот — с нутром, борщам знакомым;тот — в ледник: для влаги, белой и ленивой.С некоторою претензией на вазы(…если б круглый низ не выдавал обжоры…),к молодицам в гости едут долговязы:бузину, сирень ломают ухажеры…А кругом: усаткой (острой, вырезною)колосится поспевающее поле;рясным шорохом кузнечикам на зноепособляет гомонить о ясной доле…Вперевалку, еле двигая рогами,мордою тупой, зобатой выей,—мерно тащатся волы над колеями,и глаза их — лупы, синие, живые.Деревянное ярмо квадратной рамой,ерзая, затылок мшистый натирает…Господи! Как и пред Пасхой, тот же самыйколокольчик в небе песню повторяет!Вьется-плачет жаворонок невидимка(ты ль то, ангелок серебрянокрылатый?);он — и над полями, он — и над заимкой,он — и над колодцем у присевшей хаты…Скрипнул воз: — Горшки, горшки! — скороговоркойчеловек (с мотней до пят) кричит бабенке,торопящейся (подол подмят) с приборкой;в окнах недомыты стекол перепонки.А волы жуют широкими губами(тянут деловито мокрую резину),вдруг — как вкопанные: человек (на память)молодице вырыл звонкого верзилу.1912(1932)
КЛУБНИКА
Как скоропреходящие лучи обманчивого счастья! Увы! Неужели гроб есть колыбель для человека?
В. Нарежный
Изволив откушать со сливками в плоском,губатом сосудике кофия рано,вдова к десяти опротивела моськами даже коту — серой муфте — с дивана.Что делать на хуторе летом — в июне?Отраву разложишь для мух да хлопушкойвелишь погонять их увесистой Дуне;завяжешь в платочек (калекам) полушку.— К обедне наведаться б надо: Купалоподходит, а с Троицы лба не крестила.Все — некогда. Маврушка-нетель пропала.И до смерти с грыжей возня опостыла.Сумбур в голове. От поганой касторкикишки и печенку на клочья порвало…А ягод-то, ягод! Присмотр нужен зоркийхозяйского глаза: добра-то немало…—Скорбит и болеет хозяйское сердце.Тем временем Дуня убрала посуду;язык соловьиный (за сколько сестерцийпомещицей куплен?) притихнул повсюду.И, шлепая пятками, девка в запаске,арбузную грудь напоказ обтянувшей,вильнула за будку. Потом — за коляски,в конюшню — к Егору, дозор обманувши.И ляжкам пряжистым — чудесно на свиткепаяться и вдруг размыкаться, теряя.А полдень горячий подобен улитке:ведь тени — под чадом — себя пожираютзанозисто-душно (от сладости — тошно!),закрапана рыхлая россыпью пшенной,клубника в пару раздышалась — и можноопиться воздусями, словно крюшоном.И хволые девки, натолкши желудкиутоптанной сытой квашнею, на блюда,по грядкам ползя да ползя, как ублюдки,сгребают бескостную смачную груду.Лишь изредка косятся на дом, которыйгодами и бревнами в жабу раздуло:хозяйка за легкою ситцевой шторойныряет, качая качалку простую.Живот, под капотом углом заостреннымв колени уткнувшийся, слишком неровен:где впадиной вылился пах, — под уклономсвихнулось одно из обглоданных бревен.Не выкорчуют его даже и годы!Владелицу с домом сугубо сцепили,и, может, беспомощные эти родыони разрешат, просмердевши, в могиле;и, может, плывучее рвотное масло,в плечистых флаконах коснея покамест,достанет и досердца щупальцем — назло,дабы не пропели купальский акафист.1912–1915
АРХИЕРЕЙ
Натыкаясь на посох, высокий, точеный,с красноватой ребристою рыбьей головкой,строго шествует он под поемные звоны:пономарь тормошит вислоухие ловко.Городской голова, коренастый и лысый(у него со лба на нос стекают морщины),и попы, облаченные в жесткие ризы,—благочинный вертлявый (спираль из пружины)и соборный брюхатый (ужели беремен?)заседатель суда, запятая-подчасок,—все за ним! все за ним! Бесшабашная теменьраспылила по улице курево красок…В кумаче да в китайке, забыв про сластены,про возки, причитанья, торговки нахрапомзатирают боками мужчин. А с плетенойгалереи аптеки глядят эскулапы.Оседает булыжник от поступи дюжей,и слюдой осыпается колотый воздух.До костей пропотела лавина. Снаружибосоножки летят — в лишаях и коростах.А в хвосте на тяжелых горбатых колесах —будто Ноев ковчег — колымага с гербами:домовина вбирает владыку и посох,домовина пропахла сухими грибами.Уж гречихой забрызганы чалые кони,но развалина движется. Угол — и церковь.У, гадюкой толпа закрутилась: ладониприкурнула колдобина, кисть исковеркав.И жужжанье и колокол — умерли оба,только тонкие губы разверзлись, и — словосиневатые выжали десна. Как проба,в них застряла частица огрызка гнилого.И увяла рука. И вверху зазвонили:проглотила соборная пасть камилавку.Завизжала старуха в чепце: придавили.А на репчатой шее, как клещ, бородавка.1911(1922)
ШАХТЕР
Вин взявши торбу, тягу дав.
И. Котляревский
Залихватски жарит на гармошкепричухравший босяком шахтер…В горнем черепе — не мухи — мошки,дробные да белые. На двор,из-за тополей, такой сторожкий,крадется рогатый крючкотвор.Брешут псы на хуторе у пана:осовелые овчарки — там.И паныч-студент, патлач румяный,шастает с Евдохой по кустам:«Слушай, все равно я не отстану…» —«Отцепитесь от меня, — не дам…» —«Экая, скажите, недотрога!.Барыня из Киева! Чека!..» —«Маменьке пожалюся, ей-богу.Будет вам, как летось…» Башмакакорка тарабанится под ногу,и шатырит передок рука.«Ой, панычику, боюсь — пустите…»Завалились, и всему — каюк.Перепел колотит емко в жите;выгибает крючкотвор свой крюк,да не видно: «Шельмы! Подождите,—вынырнет в Филипповки байстрюк».А шахтер — неистовая одурьна него напала, как пчела —голодранец, прощелыга — лодырь,—закликает (ноченька светла!)любу-горлинку на огороды,где, как паутина, ткется мгла.Да не прилететь туда Евдохе,—смутной из крапивы удерет:сладостны и горьки будут вздохив тесненьком чулане — у ворот.За ночь спину истерзают блохи —теребил их на постели кот…И напрасно, ей-же-ей, напраснонадрывается у хат шахтер,дуя прелестью разнообразнойна затопленный чернилом двор,—прелестью, которой непролазныйнаучил его — степной простор.Знал бы, как потупит завтра очидевушка, заметив паныча,как ресницы — черный хвост сорочий —распахнутся разом сгоряча,окропив росою жаркой ночикожу век: так брызнут два ключа…знал бы, зарыдал бы сдуру…1912
ВОЛК
Живу, как вор, в трущобе одичавший,впивая дух осиновой корыи перегноя сонные парыи по ночам бродя, покой поправши.Когда же мордой заостренной вдругя воздух потяну и — хлев овечийпопритчится в сугробе недалече,—трусцой перебегаю мерзлый луги под луной, щербатой и холодной,к селу по-за ометами крадусь.И снега, в толщь прессованного, грузза прясла стелет синие полотна.И тяжко жмутся впалые бока,выдавливая выгнутые ребра,и похоронно воет пес недобрый:он у вдовы — на страже молока.«Не спит, не спит проклятая старуха!»Мигнула спичка, желтый свет ожог.Чу! Звякнул наст… Как будто чей прыжок…Заиндевев, свернулось трубкой ухо…1912 (1922)
ПОРТРЕТ
Взглянь на род человеческий. Он ведь есть книга: книга же черная.
Гр. С. Сковорода
Мясистый нос, обрезком колбасынависший на мышастые усы,проросший жилками (от ражей лени),—похож был вельми на листок осенний.Подстриженная сивая щетина,из-под усов срывалась — в виде клина;не дыней ли (спаси мя от греха!),глянь, подавилась каждая щека?Ленивей и сонливей лопухов,солонки сочные из-за висков,ловя, ховая речи, вызиралипечурками (для вкладки в них миндалин).А в ямках-выбоинах под бровямидва чернослива с белыми краями,должно быть, в масле (чтоб всегда сиять),полировали выпуклую гладь.И лоб, как купол низенький извне,обшитый загорелой при огне,потрескавшейся пористою кожей,проник заходиной в колосьев ложе;и взмылила главы обсосок сальныйполсотня лет, глумясь над ним нахально:там — вошь сквозная, с точкою внутри,впотьмах цепляет гнид, как фонари.
ГАДАЛКА
Открой, аще можешь, сердца твоего бездну.
Гр. С. Сковорода
Слезливая старуха у окнагнусавит мне, распластывая руку:— Ты век жила и будешь жить — одна,но ждет тебя какая-то разлука.Он, кажется, высок и белоус.Знай: у него — на стороне — зазноба…На заскорузлой шее — низка бус:так выгранить гранаты и не пробуй!Зеленые глаза — глаза кота,скупые губы — сборками поджаты;с землей роднится тела нагота,а жилы — верный кровяной вожатый.Вся закоптелая, несметный грузгодов несущая в спине сутулой,—она напомнила степную Русь(ковыль да таборы), когда взглянула.И земляное злое ведовствопрозрачно было так, что я покорнобез слез, без злобы — приняла его,как в осень пашня — вызревшие зерна.1912
УПЫРЬ
О нетопырь! Горе тебе! Творящему свет тьмою.
Гр. С. Сковорода
Свежей глины невязкий комокбезобразно-паучьей усмешкойперекривлен: два щуплых орешказапустил под плеву старичок.Ерепенясь, пронзительно-звонкозаливается он — божий дар:туго-натуго сгорнут пеленкой,отрыгнувшей протухший угар.А над люлькой — приземистой мамкищепетильная дмётся копна:в ней — нудота потрепанной самкида пыхтенье пудового сна.И, тягая из кофты грязнющейгретый мякиш с прижухлым стрючком,утоляет прорыв негниющий —идиота с набрякшим лицом.Невдомек ротозейке-неряхе,молоко отдоившей из гирь(иль из дуль, впрок моченных?), — что взмахиперепонок вздымает во мракезахлебнувшийся пойлом упырь;что при гноте жестяной коптючки —в жидком пепле — дитенок чуднойвсковырнется и липкие ручки,как присоски при щедрой получке,лягут властно на плечи, и — вой…1912
ВИЙ
ЛЕВАДА
Ой, левада несравненнаяУкраинския земли!Что мне Рим?И что мне Генуя,Корольки и короли?В косовицу (из-за заработка)В панские пойду дома.Спросит девушка у парубка:— Кто вы?— Брут.— А звать?— Хома.Усмехнется темно-розовымРтом — и спрячется в дверях.И уйду Хомой-философом,Весельчак и вертопрах.Иволга визжит средь зелени,—Нет, не птицы так поют.Крокодил торчит в расселине:Ящеричный там приют.Свинтусу расстаться с лужеюОчень, очень не легко:Дышит грудью неуклюжею,Набирает молоко.Супоросая!..Под веткою(Глубоко от клюва птиц)Гадом, лысою медведкою,Сотня сложена яиц.Пресмыкайся, земляной рак,Созревай, яйцо-икра!Мох — не мох, а мягкий войлок:Яйца высидеть пора.Сколько кочек!Их не трогали,Их не тронут косари:Пусть растут, как и при Гоголе…Ты со мной поговори,Украина!Конским волосом,Бульбой был бунчук богат…Отчего же дочка голосомКличет маму из-за хат,Пробираясь наугадМеж крапив и конопляников?А на ярмарке — одежДля красуль, монист и пряниковТоже прежних не найдешь…Украина!Ты не та уже,Все кругом в тебе не то…На тебе — очипок: замужем!Пусто Молоко: снято!..Как же быть Хоме с левадою,Парубку: косить траву?..Бурсаком на горб я падаю —В лунном бреде, наяву.Подыму полено медленно,Стану бить по масти ведьминой —От загривка до бедра…В Глухове, в Никольской, гетманаОтлучили от Петра…А теперь — играй ресницамиПеред свежим женским ртомТам, за бойней, за резницами,Где мелкопоместный дом.А теперь — косою, жаркоюОт песка (с водой лохань),Парубок, по травам шаркаю.Подле — реченька Есмань…Ой, левада!СупоросогоКрая бульбу держишь ты…Доведешь ты и философаДо куриной слепоты!1910