На мокрых плотных полках — скомканные грудыиз праотцов, размякших, как гужи:лоснящиеся, бритые верблюды,брудастые медведи и моржи.Из пены мыла, взбитого в ушатедо синей белизны, до горяча,—выглядывают кстати и некстатито пятка, то полуовал плеча.Там рыжего диакона свиреповдоль надвое разваленной спины —березой хлещет огненный Мазепа,суровый банщик, засучив штаны.А здесь — худой, с ужимками мартышки,раскачиваясь, боли покорив,мочалой трет попревшие подмышки,где лопнул, как бутон, вчера нарыв.А сей верзилистый — не Геркулес ли?Вот только б при корнях упругих ног,меж яблочных пахов, привесить еслиему фигурный фиговый листок.И кровь, и мышцы, и мускулатура,—живые телеса, параличомеще не потрясенные, Амурак двенадцати впускающие в дом,—какому божеству, смывая грязи,жиров и пота радужный налет,в глухом самодовлеющем экстазеиз вас хвалу-осанну всякий шлет?Не матери-земле ль, чтоб из навозасоздать земной, а не небесный рай?Гуляй в пару, рысистая береза,по коже спин, по задницам гуляй!И, доморощенное пекло бани,выбрасывай свой ярмарочный флаг:я в облако войду без колебаний(украинский апостол) в постолах.Из облака явлюсь, как Саваоф в тюрбане.1912(1922)
ПОРЧЕНЫЙ
Сивея, разлагается заря,как сыворотка мутного тумана.А здесь — дупло, вздыбленная ноздрячихнуть собравшегося великана.А и чихнул бы этот пень-коряга,да власти нет, да время не пришло.Ногой куриной сгорблюсь и прилягу:пусть бродит, спотыкаясь, ночи зло.Оно и хило, и подслеповато:вращающееся веретено.Нос высверлился, как орех, и ватазакисла в мокнущей дыре давно.Сморкнуться некуда!И со слюной,вобрав в себя, проглатывает тину.А язвы в нёбе щиплет жгучий гнойи судорога четвертует спину.Вернуться на село?!О, никогда!Слоняться под амбарами вдоль улиц,сгорать и задыхаться от стыда:родные, как от вора, отшатнулись!Невеста Соня…Господи!И слезыиз безресничных брызнули очей,и, обхватив руками ствол березы,от всхлипываний задрожал кащей.Трясясь, исходит плачем ночи зло,ублюдок ада, возле пней — у скатахребта лесного.Вяло поползлозеленоватое по губке ваты…1913
ТИФ
Прикинулся блохою крысиной,подпрыгнул, как резиновый мяч,и пал на собаку, чтобы псинойвтереться в казармы, где шумят.Играют в «дурачки» и в «железку»,хохочут, — а скользкая блохастальная по закалу и блеску,накачивает сок в потроха.И ночью, когда кругом погаснети жилистый настоится пот,—клыками первобытными ляснети лапами мужика сгребет.Насядет и, схвативши за глотку,как яблоки, вылупит белкии — бросит в баснословную лодку,в качающиеся гамаки.Несите, качайте по Тибету,по Африке, по мерзлой луне,где карт и революции нету,где думать не надо о жене!Не скиф, а щеголь великосветский:в небрежный галстук вколот рубин…И разве этот голый в мертвецкой —изысканнейший тот господин?..Скуластый, скрюченный, белобрысый,и верхняя припухла губа…Мошонку растормошили крысы,и — сукровицу можно хлебать!..Узнает жена лишь по рубашке,а дочка не узнает уже…Так вот какой навоз для запашки,сыпняк, ты месишь и без дрожжей!Простер над жизнью людскую кару,прикинулся знойною блохойи — скачешь, скачешь по тротуаруза долей, старушкою глухой…1919
САМОУБИЙЦА
В какую бурю ощущенийТеперь он сердцем погружен!А. Пушкин
Ну, застрелюсь. Как будто очень просто:нажмешь скобу — толкнет, не прогремит.Лишь пуля (в виде желвака-нароста)завязнет в позвоночнике… Замытуже червовый разворот хламид.А дальше что?Поволокут меняв плетущемся над головами гробеи, молотком отрывисто звеня,придавят крышку, чтоб в сырой утробевеликого я дожидался дня.И не заметят, что, быть может, гвоздиконцами в сонную вопьются плоть:ведь скоро, все равно, под череп гроздичервей забьются — и начнуть полотьто, чем я мыслил, что мне дал господь.Но в светопреставленье, в Страшный суд —язычник — я не верю: есть же радий.Почию и услышу разве зудв лиловой прогнивающей громаде,чьи соки жесткие жуки сосут?А если вдруг распорет чрево врач,вскрывая кучу (цвета кофе) слизи,как вымокший заматерелый грачя (я — не я!), мечтая о сюрпризе,разбухший вывалю кишок калач.И, чуя приступ тошноты: от вони,свивающей дыхание в спираль,—мой эскулап едва-едва затронетпинцетом, выскобленным, как хрусталь,зубов необлупившихся эмаль.И вновь — теперь уже как падаль — вновьраспотрошенного и с липкой течкойбруснично-бурой сукровицы, бровьзадравшего разорванной уздечкой,—швырнут меня… И будет мрак лилов.И будет червь, протиснуться стремясьмеж мускулов, головкою стекляннойопять вбирать в слепой отросток мазь,чтоб, выйдя, и она по-над полянойпоганкой зябнущею поднялась.И даже глаз мой, сытый поволокой(хрусталиком, слезами просверливчадящий гроб), сквозь поры в недалекийпереструится сад, чтоб в чаще слив,нулем повиснув, карий дать налив…Так, расточась, останусь я во всем.Но, собирая память, кокон бабийи воздух понесет, и чернозем,—и (вырыгнутый) прокричу о жабе,пришлепывающей (комок — весом)в ногах рассыпавшегося меня…1914 (1921)
ЗНОЙ
Упал, раскинулся и на небо гляжу.В сиропе — в синеве густой — завязнуть хочетрасслабленный, дрожащий судорожно кобчик.А зной, как ливень: в жито, в жито — чрез межу.Голубенькая глупенькая стрекозаприлипла к льющемуся колосу — и жмутсяморщинистые складки живота; смеютсядве пуговицы перламутровых: глаза.Лупатая!Висишь над самой головойи слушаешь, как надрывается кузнечик.Смешно, что нынче я — никчемный человечек,сраженный зыбкой негой, млею, чуть живой?Ну, да.Зато, когда б сквозь жаркий и зеленыйи васильковый бор сюда вдруг забрелаона — и ты, как пасечник во дни урона,во дни ройбы промолвила бы:— Вот и рай…1915 (1922)
«Одно влеченье: слышать гам…»
Одно влеченье: слышать гам,чуть прерывающий застой,бродя всю жизнь по хуторамГригорием Сковородой.Не хаты и не антресольпрельстят, а груша у межи,где крупной зернью лижет сольна ломоть выпеченной ржи.Сверчат кузнечики.И высь —сверкающая кисея.Земля-праматерь!Мы слились:твое — мое, я — ты, ты — я.Мешает ветер пятачки,тень к древу пятится сама;перекрестились ремешки,и на плечах опять сума.Опять долбит клюка тропуи сердце, что поет, журча,—проклюнувшее скорлупу,баюкаемое курча.
ВДОВЕЦ
Размякла плоть, и — синевата проседьна реденьких, прилизанных висках.Рудая осень в прошлое уносити настоящего сдувает прах.В бродячей памяти живут качели —в скрипучих липах — гонкая доска.Колени заостри, и — полетели,нацеливаясь в облака.И разве эта цель была напрасной?Все туже шла эфирная стезя,и все нахальнее метался красныйгаз пред лицом, осмысленно грозя.Но слишком дерзостен был и восторжен(с пути долой, тюлени-облака!)полет, должно быть, если вечный коршунскогтил, схвативши лапой, голубка.И только клуб да преферанс остался,да, после клуба, дома Отче наш,да целый день мотив усталый вальса,да скука, да стихи, да карандаш…
СТОЛЯР
Визжит пила уверенно и резко,рубанок выпирает завитки,и неглубоким желобком стамескачерпает ствол и хрупкие суки.Кряжистый, низкий, лысый, как апостол,нагнулся над работою столяр:из клена и сосны почти что создалдля старого Евангелья футляр.Размашистою кистью из кастрюлирука медовый переносит клей,—и половинки переплет сомкнулис колосьями не из родных полей.Теперь бы только прикрепить застежки,подернуть лаком бы, да жалко, — нет…В засиженные мухами окошкипроходит пыльными столбами свет,осенний день чрез голубое ситопросеивает легкую муку.И ею стол и лысина покрыты,и на столе она и на суку.О светлая, рассыпчатая манна!Не ты ль приветствуешь господень труд,не от тебя ли тут благоуханно,и мнится: злаки щедрые растут?Смотри, осенний день, и на колосья,что вырастить, трудясь, рука могла.Смотри и молви:— Их пучок разроссяцветеньем Ааронова жезла!1912 (1922)
«Цедясь в разнеженной усладе…»
Цедясь в разнеженной усладе,вся жизнь текла и — протекла.Но как побрел бы, бога ради,поклянчить грубого угла!К сохе, в степи, где край непочат,подвесть мордатого коня,и, знаю, ветры защекочутруками хлябкими меня.И, только солнце выткет кокон,в него залезет и замрет,—чрез прясло, возле влажных окон,перевалиться в огород,нарвать моркови и укропа,гнездо картофеля подрытьи после, в печке низколобой,сгребая пену, суп варить…И, помянув Христа во вздохе,отдаться тяге сна легко,чтоб видеть медленные сохина горизонте — далеко…
ПОСЛЕ ГРОЗЫ
Как быстро высыхают крыши.Где буря?Солнце припекло!Градиной вихрь на церкви вышиб —под самым куполом — стекло.Как будто выхватил проворноостроконечную звезду —метавший ледяные зерна,гудевший в небе на лету.Овсы — лохматы и корявы,а рожью крытые поля:здесь пересечены суставы;коленцы каждого стебля!Христос!Я знаю, ты из храмасурово смотришь на Илью:как смел пустить он градом в рамуи тронуть скинию твою!Но мне — прости меня, я болен,я богохульствую, я лгу —твоя раздробленная голеньна каждом чудится шагу.1913
СИРИУС
Ангел зимний, ты умер.Звездасиней булавкою сердце колет.Что же, старуха, колоду сдай,брось туза на бездомную долю.Знаешь, старуха, мне снился бой:кто-то огромный, неторопливыйбился в ночи с проворной гурьбой, —ржали во ржах жеребцы трубой,в топоте плыли потные гривы…Гулкие взмахи тяжелых крылвоздух взвихрили, и — пал я навзничь.Выкидышем утробной игрыв росах валялся и чаял казни.Но протянулась из тьмы рука,вылитая — верь! — из парафина.Тонкая, розой льнущая, ткань,опеленав, уложила в длинныйящик меня.Кто будет искать?Мертвый, живой — я чуял:потомпел и кадил надо мною схимник,пел и кадил, улыбался ртом,—это не ты ли, мой ангел зимний?Это не ты ли дал пистолет,порох и эти круглые пули?..Песья звезда, миллионы летмед собирающая в свой улей!Ангел, ангел, ты умер.Звезда,что тебе я — палач перед плахой?..В двадцать одно сыграем-ка.Сдай,сдай, ленивая, сивая пряха!