Снова август светлый и грустящий,Снова тишь и неба синева;Бродят вздохи, шорохи по чаще,Звоны ветра слышатся едва…Просипит кузнечик на припекеИ заглохнет. Пахнет листопад.Листья льнут к земле, как лежебоки;Перегной лесной ореху рад.И дубы уже роняют желудь —Колобками скатанный янтарь.Если хочешь зря посвоеволить,Подойди к дуплу и в сук ударь.И в ответ — не гулко и не глухо —Звякнет домовитое дупло:Дремлют в нем теперь жуки и мухи.Все, что смутно к лету отошло.Все, что было раньше непонятно,Стало ясным, чистым, как хрусталь:Эти звуки, эти тени — пятна,Эта леденеющая даль!Оттого-то небо умиленней,Блеск от солнца — суше и косей,—И на кровью опаленном кленеСвязки лап зарезанных гусей…<1911>
ГРОЗА
Клубясь тяжелыми клубами,Отодвигая небосклон,Взошла и — просинь над дворамиЗатушевала с трех сторон.Вдоль по дороге пыль промчалась,Как юркое веретено;Трава под ветром раскачалась;Звеня, захлопнулось окно.Упала капля, вслед другая,И зашумело по листамИ, длинный пламень высекая,Загрохотало здесь и там…Но так приветливо сиялаЛазури ясной полоса,Что все и верило и ждало:Сейчас-сейчас уйдет гроза,И снова день прозрачно-яркийРаздвинет синий свой шатер,—И радуги цветною аркой,Сквозя, оцепит кругозор!..1912
НАКАНУНЕ ОСЕНИ
Уходит август. Стало сушев родной степи. Поля молчат.Снимают яблоки и груши:благоухает ими сад…Кой-где и лист уже краснеети осыпается, шурша…В истоме сладкой цепенеетмоя усталая душа…Окончен труд — и опустелилуга и желтые поля;и вот на той еще неделея слышал крики журавля.Они тянули цепью дружнойна юг, за синие моря,туда, где Нил течет жемчужный,струей серебряной горя.Там у высокой пирамиды,свалив дороги долгий груз,они, быть может, вспомнят Русь —родные болота и виды…Как будто с каждою минутой —прозрачный, реже тихий сад…А небеса стеклом сквозят…И грустно-грустно почему-то…Не то я потерял кого-то,кто дорог был душе моей,не то — в глуши родных полейменя баюкает дремота…Но только жаль, так жаль мне лета,что без возврата отошло.И — словно ангела крыломеня в тиши коснулось этой…Природа мирно засыпаети грезит в чутком полусне…Картофель на полях копают,и звонки песни в тишине.И — эти звуки, эти песни,навек родные, шепчут мне:хотя на миг, хотя во сне,о лето красное, воскресни!1912
ТЕЛЕПЕНЬ И ЕГО СЛУГА
Ражий помещик (длиннющие рукиИ широченная лапа-ступня),Влезши в короткие (в клеточку) брюки,Брюзгнет, как перепел, день изо дня.Что-то знакомых не видно давненько,Законопатился в отчем и сам…Вон на крыльце (на парадном) ступенькаПлесенью кроется: ей бы — ко мхам.Скоро, пожалуй, и крыша из тесаРухнет, расплющив чердачную ларь…Только высокие — в сажень — колесаКатят карету, отживший фонарь.О, как торжественно, в праздник стремитсяВ церковь, влекомая парой коней!..Спицы мигают. Дорога дымится.А на запятках — в ливрее лакей.Пуху подобно расчесаны баки,Выбрил старательно старый усы…Будка. Баштаны. Отхлынули злаки,—Брешут и к дышлу кидаются псы.Весело телепню: месят подковы,Девки, шарахаясь, липнут к плетню.И расправляется глоткой здоровой:— Эй, вы, такие-сякие, тю-тю!А на запятках, прижавшись, как муха,И расползаясь улыбкой на крик, —Вежливо клонит к окошечку ухоВ траченной молью ливрее старик.1911–1912
«Подкатил к селу осенний праздник…»
Подкатил к селу осенний праздникНа возку, расписанном в полоску.Молвит мужу попадья: «ПодрясникХоть чуть-чуть почистил бы от воску.Как закапал на Илью у кума,Как повесил на гвоздь в гардеробе,—И забыл про пятна от изюма,А в изюме, знаешь, полы обе…»«Не ворчи», — устало огрызнулся,В портсигаре шаря папиросу.Теплым, вязким дымом затянулся,Выпустил его в воронки носа.А йотом, потрогав пальцем книжку,В кожаном тисненом переплете,Постучал в серебряную крышку,Что досталась с чайницей от тети,—Вышел, головою в такт кивая,Напевая что-то, из столовой.Скрип, и — принесла рука рябая:Рукава с раструбами — лиловый.«Спиртиком, а тут — на самоваре»,—Отряхнул, глаза, как кошка, щуря.«Марфа, самоварчик!»— «Да угарит.Батюшка, никак и вам накурит…»«Матушка, нельзя ли будет ватыРаздобыть у вас: поскресть бы полы…»И с улыбкой льстивой виноватоНаклонился поп к жене тяжелой.«Вечно, право, Федя, ты беспечен»,—Вскинув очи серые, сказалаТа, живот кого был изувечен,И в зрачках страдание сияло.И, стрелой нездешнею пронзенный,Убиенный духом голубиным,Ясно понял поп, что непреклонныйЛютый призрак — здесь, а не за тыном!Не за садом, тихим и приветным,Золотом окрапанным, — а в домеПоселилась смерть, дабы с последнимМилым вздохом — все отдать истоме…И во взор попа голубоватый,Верно, ужас заглянул уродом,Что супруги, наподобье статуй,Обмерши, застыли над комодом.А когда прислуга притащилаС талиею низкою и узкойГрузный звучный самовар, — унылоПили долго-долго чай вприкуску.<1913>
ГАДАНЬЕ
Нападет вранье на воронье.Тянется, ворочается сволочь,Свекорья — на якорь, и с роднейУ ворот не достучаться полчищ.А сугробы лбами намело,Сквозь подсвечник светится сочельник.И петух сочится на мелокЛютым клювом: выискался мельник!Он вошел, и пыльный черноземЯрким мелом начертил двенадцать,Сургучом печатку и — при семСледует, сказал, распеленаться.Валенки долой, долой кожух:На пол, об пол — вроде как и надо бОн сказал, и что ему скажу:Козырек петуший над ушатом.Теплая оскомина во ртуИ помет куриный красит святки.К черту четверговую черту,Тело выспится в телячей схватке.
ОХОТНИК
Стеклянный взор усопшей птицы,Убийства ангельский позор —Влечет охотник смуглолицыйВ бездумный синий кругозор. Но всех похитчиков счастливей Он, возлюбивший весь и кровь: — Пусть душегубка там, в заливе, Скоблит волны тугую бровь;Пусть груз мертвеющий в ягдташе,—Не больше, чем омет куста:Но тишины небесной крашеЕму — земная маета.1913
ПЛОТЬ
Сергею Ингулову посвящаю
Что подвиги? Подвижничество — мир.
В. Г.
«Бездействие не беспокоит…»
Бездействие не беспокоит:не я ли (супостаты, прочь!) —стремящийся сперматозоидв мной возлелеянную ночь?От бытия, податель щедрый,не чаю большего, чем ктоот лопающейся катедрыперетасовки ждет лото.И, наконец, обидно, право,что можно лишь существовать,закутываясь в плащ дырявыйи забывая про кровать.
«Очеловеченной душой — медвежий…»
Очеловеченной душой — медвежий,а телом — гад, во плоти всем толку:— О, без сомнения, одни невежиболтают про скучище и тоску!Коль солнце есть, — есть ветер, зной и слякотьи радуги зеленой полоса.Так отчего же нам чураться злака,не жить, как вепрь, как ястреб, как оса?Дыши поглубже. Поприлежней щупай.Попристальней гляди.Живи,чтоб купол позолоченной залупойувил колонны и твоей любви.
ПАСХАЛЬНАЯ ЖЕРТВА
В сарае, рыхлой шкурой мха покрытом,сверля глазком калмыцким мутный хлев,над слизким, втоптанным в навоз корытомкабан заносит шмякающий зев.Как тонкий чуб, что годы обтянулии закрутили наглухо в шпагат,стрючок хвоста юлит на карауле,оберегая тучный круглый зад.В коровьем вывалявшись, как в коросте,коптятся заживо окорока.«Еще две пары индюков забросьте»,—на днях писала барская рука.И, по складам прочтя, рудой рабочий,крапленный оспой парень-дармоед,старательней и далеко до ночитаскает пойло — жидкий винегрет.Сопя и хрюкая, коротким рыломкабан копается, а индюкив соседстве с ним, в плену своем бескрылом,овес в желудочные прут мешки.Того не ведая, что скоро казнинаступит срок и — загудит огоньи, облизнувшись, жалами задразнитснегов великопостных, хлябких сонь;того не ведая, они о плотипекутся, чтобы, жиром уснастивтела, в слезящей студень позолотесиять меж тортов, вин, цукатных слив…К чему им знать, что шеи с ожерельем,подвешенным, как сизые бобы,вот тут же, тут, пред западнею-кельей,обрубят вдруг по самые зобы,и схваченная судорогой туша,расплескивая кляксы сургуча,запрыгает, как под платком кликуша,в неистовстве хрипя и клокоча?И кабану, уж вялому от сала,забронированному тяжко им,ужель весна, хоть смутно, подсказала,что ждет его прохладный нож и дым?..Молчите, твари! И меня прикончит,по рукоять вогнав клинок, тоска,и будет выть и рыскать сукой гончейдуша моя ребенка-старичка.Но, перед Вечностью свершая танец,стопой едва касаясь колеса,Фортуна скажет: «Вот — пасхальный агнец,и кровь его — убойная роса».В раздутых жилах пой о мудрых жертвахи сердце рыхлое, как мох, изрой,чтоб, смертью смерть поправ, восстать из мертвых,утробою отравленная кровь!1913(1922)
ЧЕТА
Блаженство сельское!Попить чайкус лимоном, приобретенным в лавчонке,где продавец, как аист, начеку,—сухой, предупредительный и звонкий;прихлебывая с блюдечка, на днекоторого двоятся Китеж, лавра,о мельнице подумать, о конехромающем: его бы в кузню завтра…И, мысли-жернова вращая, вдругспросить у распотевшейся супруги:— А не отдать ли, Машенька, на кругс четвертой тимофеевку в яруге?..—И баба в пестром плисовом чепце,похлопав веками (совсем по-совьи),морщинки глубже пустит на лице,питающемся вылинявшей кровью,обдернет скатерть и промолвит: — Ну…—И это «ну» дохнет годами теми,когда земля баюкала весну,как Ева и Адама сны в Эдеме.О время, время!Скользкое, как уж,свернулось ты в душе, и — где же ропот?— В дежу побольше насолить бы груш,надрать бы пуху с гусаков…—И копиттвое бессменное веретенои нитки стройные, и клочья пакли.Но вот запнулось, гулкое, оно:ослабли руки, и глаза иссякли.И что с того, что хлопотливый поппохряскивает над тобой кадилом,что в венчике бумажном стынет лоб,когда ты жил таким ленивцем милым,когда и ты наесть успела зоб…1913(1922)