Характерно, что Григорьев решительно выступил в своей рецензии против С. М. Соловьева, следование которому исказило, по его мнению, образ Грозного в драме. Хотя дело было, конечно, не в Соловьеве, а в самом Мее, в том, почему он продолжает сохранять верность его идеям и через десять лет, совсем в иную уже эпоху.
В обстановке складывающейся революционной ситуации охранительные тенденции воззрений Соловьева стали особенно заметными, и это обусловило в эту пору резко отрицательное отношение к нему демократического лагеря. Для Мея же именно концепция Соловьева, который не замечал классового характера государства, оказалась прибежищем во время надвигающейся бури.
И все-таки чувством Мей в «Псковитянке» был не до конца с Соловьевым.
Можно судить драму Мея с точки зрения современной исторической науки, говорить о степени правдивости психологической и исторической трактовки образа Грозного установленным ныне фактам, но гораздо важнее для нас определить, в какой мере поэт сумел победить здесь консервативные черты своего мировоззрения, в какой мере он служил демократическому движению «сердечным смыслом» своего произведения. И если рассматривать «Псковитянку» с этой точки зрения, надо признать, что действительно третий и четвертый акты — истинное средоточие драмы и что их следует отнести к лучшим страницам исторической драматургии 1860-х годов. Несомненным достоинством «Псковитянки» являются ее язык и характеры. Живой разговорный язык, если не социально, то психологически индивидуализированный, делает ее заметной среди драматических произведений на историческую тему.
В ряду созданных в драме образов на первом месте по выразительности стоит сам Грозный, в котором коварство, жестокость, подозрительность довольно убедительно сочетаются с проницательным умом, расчетливостью политика и нежными чувствами отца. Как всегда, привлекательны у Мея женские образы, лиризм которых по-прежнему связан с фольклорной традицией. Кстати, Мею нередко отказывали в истинной народности, называя его произведения талантливыми стилизациями. Но помимо стилизаций, которые действительно у него есть, мы встречаемся и с более глубоким и серьезным восприятием народной поэзии — постижением не только формы, но и духа ее. Доказательством тому служат и созданные им на основе народных песен жизненные и правдивые женские характеры и ставшие распространенными его «русские» песни. Правда, из всего идейного и эмоционального богатства лирического фольклора Мей выбирает сферу преимущественно любовных переживаний, а потому народность его произведений носит односторонний характер. Добролюбов в свое время иронически замечал, что стихотворения Мея, созданные по фольклорным мотивам, написаны «все больше на тему старого мужа и молодой жены».
Несколько тонких и верных мыслей высказал по этому поводу В. Крестовский: «…В таланте Мея элемент русского, народного принял не социальный, не современный, а какой-то археологический колорит. Во всех лучших его вещах этого рода вы невольно чувствуете Русь, и Русь народную; если хотите, Русь вечную… да только не Русь современного нам народа».
После смерти Мея его друзья с особой настойчивостью утверждали, что поэт был совершенно равнодушен к обвинениям критики, упрекавшей его в отсутствии мировоззрения и в несовременности.
Это не верно. Сохранились поэтические свидетельства того, как Мей тяжко переживал разлад со своим временем и потерю читателя; надеялся, что когда-нибудь его поэзия станет необходимой людям («Арашка», «Пустынный ключ»). При жизни поэта этого не случилось. Но лучшее в творчестве Мея все же нашло дорогу к читателю. В этом свою роль сыграла и музыка, подарившая вторую жизнь драмам Мея и многим оригинальным и переводным его произведениям. Особенно был популярен поэт среди композиторов «Могучей кучки». Их привлекали в его творчестве простота и задушевность поэтической интонации, подлинно народный колорит его песен, лиризм женских образов драматургии.
Эти черты поэзии Мея близки и нам. Мы ценим лирическую и гуманную стихию его таланта, до сих пор сохраняющую свою притягательную силу. «Царская невеста» и «Псковитянка», такие стихотворения, как «Зачем ты мне приснилася…», «Хотел бы в единое слово…», и многие другие, — все это живые факты современной поэтической и музыкальной культуры.
К. Бухмейер
Стихотворения
Лирика
«Когда ты, склонясь над роялью…» **
Когда ты, склонясь над роялью,До клавишей звонких небрежноДотронешься ручкою нежной,И взор твой нальется печалью.И тихие, тихие звукиМне на душу канут, что слезы,Волшебны, как девичьи грезы,Печальны, как слово разлуки, —То жаль мне бывает печалиИ грусти моей мимолетной;Теперь ты грустишь безотчетно —Всегда ли так будет, всегда ли?Когда ж пламя юности жаркоПо щекам твоим разольется,И грудь, как волна, колыхнется,И глазки засветятся ярко,И быстро забегают руки,И звуков веселые волныПольются, мелодии полны, —Мне жаль, что так веселы звуки.Мне жаль, что ты так предаешьсяВеселью, забыв о печали:Мне кажется все, что едва лиТы так еще раз улыбнешься…1844
«Не знаю, отчего так грустно мне при ней…» **
Не знаю, отчего так грустно мне при ней?Я не влюблен в нее: кто любит, тот тоскует,Он болен, изнурен любовию своей.Он день и ночь в огне — он плачет и ревнует…Я не влюблен… при ней бывает грустно мне —И только… Отчего — не знаю. Оттого ли,Что дума и у ней такой же просит воли,Что сердце и у ней в таком же дремлет сне?Иль от предчувствия, что некогда напрасно,Но пылко мне ее придется полюбить?Бог весть! А полюбить я не хотел бы страстно:Мне лучше нравится — по-своему грустить.Взгляните, вот она: небрежно локон вьется,Спокойно дышит грудь, ясна лазурь очей —Она так хороша, так весело смеется…Не знаю, отчего так грустно мне при ней?1844
БЕГИ ЕЕ **
Беги ее… Чего ты ждешь от ней?Участия, сочувствия, быть может?Зачем же мысль о ней тебя тревожит?Зачем с нее не сводишь ты очей?Любви ты ждешь, хоть сам еще не любишь.Не правда ли?.. Но знаешь: может быть,Тебе придется страстно полюбить —Тогда себя погубишь ты, погубишь…Взгляни, как эта ручка холодна,Как сжаты эти губы, что за гореИскусно скрыто в этом светлом взоре…Ты видишь, как грустна она, бледна…Беги ее: она любила страстноИ любит страстно самое себя,И, как Нарцис, терзается напрасно,И, как Нарцис, увянет, все любя…Не осуждай: давно, почти дитятей,Она душой и мыслью стала жить;Она искала родственных объятий:Хотелось ей кого-нибудь любить…Но не с кем было сердцем породниться,Но не с кем было чувством поделиться,Но некому надежды передать,Девичьи сны и грезы рассказать.И показалось ей, что нет на светеЛюбви — одно притворство; нет людей —Все — дети, все — бессмысленные дети,Без сердца, без возвышенных страстей.И поняла она, что без приветаУвянуть ей, как ландышу в глуши,И что на голос пламенной душиНи от кого не будет ей ответа.И только богу ведомо, как ейПодчас бывало тяжело и больно…И стала презирать она людейИ веру в них утрачивать невольно.Науку жизни зная наизусть,Таит она презрение и грусть,И — верь — не изменят ни разговорыНи беглая улыбка ей, ни взоры.Но с каждым днем в душе ее сильнейИ доброты и правой злобы битва…И не спасет ее от бед молитва…Беги ее, но… пожалей о ней.1844
ОКТАВЫ
С. Г. П<олян>ской
В альбомы пишут все обыкновенноДля памяти. Чего забыть нельзя?Все боле или менее забвенно.Писать в альбомы ненавижу я,Но вам пишу и даже — откровенно.Не знаю я — вы поняли ль меня?А я, хоть вас еще недавно знаю,Поверьте мне, вас очень понимаю.Мне говорили многое о вас:Я слушал все, внимательно-покорен:Народа глас, известно, божий глас!Но слишком любопытен был и вздорен,И несогласен этот весь рассказ;Притом же белый цвет всегда так черен:Я захотел поближе посмотреть —О чем так стоит спорить и шуметь?Я познакомился — вы были мне соседка.Я захотел понять вас, но трудыМои все пропадали, хоть нередкоЯ нападал на свежие следы.Сначала думал я, что вы кокетка,Потом, что вы уж чересчур горда;Теперь узнал: вы заняты собою,Но девушка с рассудком и душою.И нравитесь вы мне, но не за то,Что вы любезны, хороши собою:Меня не привлечет к себе никтоУменьем говорить и красотою,Хорошенькое личико — ничто,Когда нет искры чувства за душою,А женский ум — простите ль вы меня? —Почти всегда — пустая болтовня.Но вы мне нравитесь, как исключеньеИз женщин, именно за то, что выУмели обуздать в себе стремленьеИ пылкость чувств работой головы,За то, что есть и в вас пренебреженьеК понятьям света, говору молвы,Что вам доступны таинства искусства,Понятен голос истины и чувства.За это я люблю вас и всегдаЛюбить и помнить буду вас за это.Кто знает? может быть — пройдут года, —Вас отравит собой дыханье света,И много вы изменитесь тогда,И все, чем ваша грудь была согрета,Придется вам покинуть и забыть;Но я сказал, что буду вас любить…Любить за прежнее былое… многоЯ вам обязан… несколько минутИдем мы вместе жизненной дорогой,Но с вами версты поскорей бегут.Я не считаю их: ведь, слава богу,Куда-нибудь они да приведут, —И все равно мне — дольше иль скорее…А все-таки мне с вами веселее!Другая приняла слова моиЗа чистое любовное признанье,Но вам не нужно объяснять любви,Но с вами мне не нужно оправданье.Попутчики пока мы на пути,И разойдемся, лишь воспоминаньеОстанется о том, кто шел со мнойТогда-то вот, дорогою одной.И то навряд: — свое возьмет забвеньеЗабудете меня вы… Впрочем, яИ не прошу вас — сделать одолженьеИ вспомнить обо мне: ведь вам нельзяМне уделить хотя одно мгновенье…Мне одному?.. Вы поняли меня?Конечно, да: — вы тоже прихотливыИ сами, как и я, самолюбивы…1844
КАНУН 184… ГОДА
Уж полночь на дворе… Еще два — три мгновенья, —И отживающий навеки отживетИ канет в прошлое — в ту вечность без движенья…Как грустно без тебя встречать мне Новый год…Но, друг далекий мой, ты знаешь, что с тобоюВсегда соединен я верною мечтою:Под обаянием ее могучих чар,Надеждой сладкою свидания волнуем,Я слышу бой часов, и каждый их ударТебе передаю горячим поцелуем.1844 (?)