Кого-то я спросил: «Бывали вы в Помпеи?»— «Был, — говорит, — так что ж?» — «Как что?.. Да все музеиВ Европе и у нас, с конца и до конца,Гордятся дивами и кисти и резцаХудожников помпейских…» — «Вероятно,Но мне помпейское искусство непонятно,Затем что я его в Помпеи не видал,А видел я один песчаный вал,Да груды пепла, да такие ямы,Что были, может, там и статуи богов,И знаменитые седалища жрецов,И творческой рукой воздвигнутые храмы,—Быть может; только их Бурбоновский музейВсе выкопал до мраморных корней».— «А что же говорят об этом ладзарони?»— «Молчат… На берегу ждут первой ранней тониИ точат о песок заржавые ножи…»И вот, подумал я, теперь ты мне скажи,Художник кесарей, маститый мой Витрувий:Зачем Помпеи ты на лаве воздвигал,Как будто бы не помнил и не знал,Что сердце у твоей Италии — Везувий?Но нет, ты прав: свободная страна,Врагам одни гробы и выдала она…29 июня 1861
Вся в инее морозном и в снегу,На спуске под гору, в разгоне на бегу,Постромки опустив и перегнув дугу, Остановилась бешеная тройкаПод заскорузлыми вожжами ямщика… Что у коней за стати!.. Что за стойка…Ну!., знать, у ямщика бывалая рука,Что клубом удила осеребрила пена…И в сторону, крестясь, свернул свой возик сенаОторопевший весь со страху мужичок,И с лаем кинулся на переём Волчок.Художник! удержи ты тройку на мгновенье:Позволь еще продлить восторг и наслажденье,За тридевять земель покинуть грусть-печальИ унестись с тобой в желанную мне даль…22 июля 1861
5
Частная картинная галерея.
МОЛОДОЙ МЕСЯЦ
Ясный месяц, ночной чародей!..Вслед за зорькой вечерней пурпурноюПоднимись ты стезею лазурною,Посвети мне опять поскорей…Сердце молотом в грудь мне колотится,Сердце чует: к нему не воротитсяВсё, с чего обмирало оно…Всё далеко теперь… Но далекуюПережил бы я ночь звездоокую —При надежде… А то — всё темно.1861 (?)
ЧЕТЫРЕ СТРОКИ
Нет предела стремлению жадному…Нет исхода труду безуспешному…Нет конца и пути безотрадному…Боже, милостив буди мне, грешному.1861 (?)
В галерее сидят господа;Судьи важно толкуют в беседке;А народу-то сколько — беда,Словно вешние мошки на ветке.На обои перила реки(Еле держат чугунные склепы)Налегли всем плечом мужики,Чуйки, шубы, поддевки, салопы.И нельзя же: бег на десять верст!Ходенем всё пошло в ожиданьи:Поднял дьякон раздумчиво перст,Погрузился в немом созерцаньи;Бьются трое купцов об заклад;Тараторят их три половины.И глядят сотни глаз и глядятНа залитые в яхонты льдины,На воткнутые в ярком снегуИ столбы, и с веревками стойки,И знакомые всем на бегуПризовые удалые тройки.Что за стати у бойких коней!Что за сбруя, за легкие сани!А наездник-от, ей-же-вот-ей,Вон, вон этот в нарядном кафтане,Уж хорош больно!.. Я сквозь толпу,Хоть бокам и была перебойка,Пробрался-таки прямо к столбу…Это что же за новая тройка?Не видали… В корню калмычок.Две донечки дрожат на пристяжке;У задка сел с кнутом паренек.И в санях, и во всей-то запряжкеНичего показного на глаз.Сам наездник, быть надо, в харчевне…Знать, в ночном побывал он не раз,Да и вырос в глуши да деревне,Что с дружками ему на бегуНадо выпить пар с двадцать чаёчку?Так и есть: вон лежит на снегуРукавица по кисть в оторочку.Так и есть: вон и сам он в дверяхУ харчевни. Легок на помине!Астраханка на черных бровях,А дубленка на серой овчине.Ждут звонка… Чу!.. Никак и звонят?..Чу! В судейской самой прозвенели…Тройки чинно сравнялися в ряд —И последний звонок. Полетели.На дугу, на оглобли, гужи,На постромки все враз налегая,Понеслися, что в вёсну стрижи,Дружка дружку шутя обгоняя.Только новая все отстаетБольше, больше, и вовсе отстала,А с наездника, как поворот,Шапка наземь грехом и упала!..А он что же? Он тройку сдержал,Поднял шапку, на брови надвинул,У парнишки-то кнут отобрал,Стал на место, как крикнет — и сгинул…Боже, господи! Видишь во дню,А не то чтобы ночью, с постели:Словно вихорь завился в корню,А в уносе-то вьюги-метели!Закрутили весь снег, понеслиВ изморозной сети, без догони,До столба, до желанной дали…Донеслися — и фыркнули кони…И далеко ж умчались ониОто всех, хоть и все догонялиИ догнали, что ласточку пни,Да и то запыхались — устали…А они?.. На возьми — подавайХоть сейчас ко крыльцу королевне.А наездник? Прости, брат, прощай!..Знать, пирует с дружками в харчевне.13 февраля 1861 или 1862 Петербург
Голубушка моя, склони ты долу взоры,Взгляни ты на окно: какие там узорыНа стеклах расписал наш дедушка-морозИз лилий, ландышей и белоснежных роз.Взгляни, как расписал он тайно иль не тайно,Случайно говоря, а может, не случайно,Хотя бы, например, вот это бы стекло?Взгляни ж: перед тобой знакомое село,Стоит себе оно, пожалуй, на пригорке……………………………………………………………….Май 1862
Пир в золотых чертогах у Нерона,Почетный пир для избранных друзей…Сам кесарь созвал дорогих гостейНа празднества в честь муз и Аполлона;Сам кесарь муз избрал средь гордых женИ юных дев блистательного Рима:Особый день был каждой посвящен,И каждая была боготворима.Уж восемь раз решали первенствоДля новой музы брошенные кости,И восемь раз ликующие гостиМеняли пир, меняли божество,—И вот настал черед для Мельпомены,Для остальной красавицы-камены.Триклиниум… От праздничных огнейГорят богов изваянные лики,Горит цветной помост из мозаики,Горит резьба карнизов и дверей,И светятся таинственные хоры.На раздвижном высоком потолкеОзарено изображенье Флоры —В венке из роз, с гирляндою в руке:Склонившись долу светлыми кудрями,Богиня на послушных облаках,С улыбкою весенней на устах,Проносится над шумными гостями,И кажется, лилейные перстыЕдва-едва не выронят цветы…И кстати бы! Давно пируют гости;Давно в кратерах жертвенных виноПред статуи богов принесеноИ розлито рабами на помосте;Давно и навык и талант прямойВ науке пиршеств поваром показан;Давно и пес цепочкой золотойК тяжелому светильнику привязан…А всё еще пирующим венковРабыни на чело не возлагалиИ пышных лож еще не устилалиЖивым ковром из листьев и цветов;Но каждое покрыто было ложеИль тигровой, иль барсовою кожей.Среди чертога ложа с трех сторон;Одно из них с серебряною сенью:С приличной для пирующего леньюВозлег на нем сам Нерон-Аполлон.Он в одеяньи светоносца бога:Алмазами горит его венец;Алмазами осыпанная тогаНа олимпийский шита образецИз белоснежной, серебристой ткани;Ни обуви, ни пояса на нем;Резной колчан сверкает за плечом;Лук и стрела небрежно сжаты в длани.У ног его Софоний-Тигеллин,Наперсник и всемощный властелин.За дочерей Германика когда-тоВ Калабрию он выпровожден былИ рыбаком дни жалкие влачил,Пеняя на решение сената;Сетями хлеб насущный добывал;Привык к труду, не знаемому с детства,И вдруг — отец богов ему послалНежданное, богатое наследство!Купивши право снова въехать в Рим,Явился он средь мировой столицы,Завел коней, возничих, колесницыИ отличен был Нероном самим.Коварный, ловкий, наглый и пригожий,Он образцом был римского вельможи.Эпикуреец, баснословный мот,Он Энобарба изумил недавноСвоею роскошью и выдумкой забавной.На пруд Агриппы был им спущен плот,Уставленный трапезными столамиИ движимый десятками судов;Придворные, одетые гребцами,Под звуки лир и голоса певцов,Вздымали мерно весла золотыеИ медленно скользили по воде;Когда ж на тихо дышащем прудеЗаколыхались сумерки ночные,В густых садах зажглися фонари,—И длился пир до утренней зари.По берегам стояли павильоны;У их порогов, с пламенем в очах,С венками на заемных париках,Гостей встречали юные матроны.Бессильны кисть, и слово, и резецДля этих жриц и избранниц Гимена…И вот уже двурогий свой венецСронила в море сонная Селена…Но Тигеллин в пирах не забывалНи гласных дел, ни тайных поручений…Теперь, под гнетом смутных размышлений,В триклиниум к Нерону он вступал.Но понемногу стал повеселее,—И скромно улыбается Поппее.В тот день Поппея ездила с утраПо форуму; пред ней рабы бежали;Испанские мулы ее терялиПодковы из литого серебра;Чернь жадная квадригу окружала,Кричала: «vivat», простиралась ниц…Потом Поппея ванну заказалаИз молока девятисот ослиц;Потом на пир заботливо рядилась:Бесценным мирром тело облила,Бесценный жемчуг в косы заплелаИ вечером в триклиниум явилась,Прекрасна, неизменно молода,Как томная вечерняя звезда.Под складками лазурного хитона,Прозрачного, как утренний туман,Сквозит ее полуразвитый стан,Сквозит волна встревоженного лона.Гибка, стройна, как тонкая лоза,С приемами застенчивой девицы,Поппея на стыдливые глазаСклонила белокурые ресницы.Казалось, эти детские устаОдни приветы лепетать умелиИ в этом взоре девственном светлелиОдна любовь, невинность, чистота…Но кто знавал Поппею покороче —Не верил ни в уста ее, ни в очи.Давно ли на Октавию онаБессовестно Нерону клеветалаИ скорбную супругу заставлялаИспить фиал бесчестия до дна?!! …Пронеслась гроза,И прошлое давно забыто было,А в настоящем — новая беда!В созвездии младых красот тогдаВзошло другое, яркое светило…Досужий Рим, в честь новой красоты,Жег фимиам похвал и тонкой лестиИ рассыпал поэзии цветы.Сам кесарь с юной римлянкою вместеЛюбил бывать, любил ей угождать,К Поппее охлаждаясь понемногу;Но та свою душевную тревогуСтаралася от кесаря скрывать:В ней зависть, гнев и ревность возбудилаПоследняя камена — Максимилла.На первом ложе, с левой стороныОт ложа осененного Нерона,Ты возлегла, красавица матрона,Богиней цветоносною весны!Пурпурная туника Мельпомены,Не удержась на мраморе плеча,Слилась с него на девственные члены,Весь трепетный твой стан изоблича.Твоя коса венцом трехзвездным сжата,Но кажется, мгновение — и вотОна алмазный обруч разорветИ раздробится в иверни агатаО дорогую мозаику плит…Соперница Киприды и харит,Одной рукой ты оперлась на маску,Другой — ритон с фалернским подняла;Сама любовь лукаво расплелаТвоей котурны узкую подвязку;Сама любовь глядит в твоих очах,Пылает на зардевшихся ланитах,Смеется на коралловых устах…Недаром в избалованных квиритах,В изнеженцах Неронова двора,Ты пробудила дремлющие силы,Недаром у порога МаксимиллыОни толпятся до ночи с утра,Недаром всё сильнее и сильнееКипит вражда ревнивая в Поппее!Не перечесть поклонников твоих,От бедного плебея до вельможи!Глава разгульной римской молодежи,Законодатель пиршеств удалых,Богач Петроний все дворцы и виллы,Все земли, всех невольниц и рабовОтдаст за взгляд приветный МаксимиллыИ сам пойти в невольники готов;Но Максимилле нужен не повеса:Красавица взыскательна, горда —Ей нужен муж совета и труда,Могучий дух и воля Геркулеса.А вот и он, вот северный Алкид, Сын Альбиона дальнего, Генгит.Когда на берег непокорной Моны,Удобное мгновенье улучив,Светоний темной ночью, чрез пролив,Победные направил легионыИ римляне в глубокой тишинеК отлогому прибрежью подплывали,—Весь остров вдруг предстал пред них в огнеСтолетние деревья запылалиИ осветили грозные рядыБританцев. С распущенными власами,Как фурии, с зажженными ветвями,С речами гнева, мести и вражды,В рядах носились женщины толпоюИ варваров воспламеняли к бою.При зареве пылающих дубов,При возгласах друидов разъяренных,Посыпался на римлян изумленныхДождь камней, стрел и копий с берегов.Смутился строй воителей могучих;Но крикнул вождь — и вмиг на берегаОни внесли орлов своих летучихИ ринулись на дерзкого врага.Тогда-то встречу сомкнутому строю,Со шкурою медвежьей на плечах,С дубиной узловатою в руках,Предстал Генгит, всех выше головою,И римлян кровь ручьями полилась,И дорого победа им далась.Британцев смяли. Ранами покрытый,Генгит упат на груду мертвых телИ взят был в плен, и нехотя узрелИ Тибр и Капитолий именитый.На первых играх вождь британский был,При кликах черни, выведен в аренуИ голыми руками задушилМедведя и голодную гиену.Затем его позвали во дворец,Одели в пурпур, щедро наградили,Толпой рабов послушных окружилиИ подарили волей наконец:Как птица, ждал он ветерка родного,Чтоб улететь в свою отчизну снова.Но… Максимилла встретилась ему,—И полюбил дикарь неукротимый,И позабыл про Альбион родимый.Суровый, равнодушный ко всему,Что привлекало в городе всесветном,В приемной у красавицы своейОн сторожем бессменным, безответнымВстречал толпы приветливых гостей.К нему привыкли, звали Геркулесом —Он молча улыбался каждый разИ не сводил с квиритки юной глаз.И вот, в укор искателям-повесам,Он предпочтен и полюбился ейОтвагою и дикостью своей.Однажды кесарь новую поэмуЧитал у Максимиллы; тесный кругЕе друзей и молодых подругВнимал стихам, написанным на тему:«Сапасе parturiens» [6] . Он читалИ с каждою строкой одушевлялся;Под льстивый шепот сдержанных похвалГекзаметр, как волна, переливался…Вдруг, на одной из самых сильных фраз,Раздался храп заснувшего Генгита!Приличье, страх — всё было позабыто,И громкий хохот общество потряс:Заслушавшись стихов поэмы чудной,Британец спал спокойно, непробудно.В душе Нерона вспыхнула гроза:Он побледнел; виски налились кровью;Под бешено нахмуренною бровьюМетнули искры впалые глаза,И замер на устах оледенелыхДо половины вылившийся стих,И вздрогнул круг гостей оцепенелых;Но быстрый гнев еще быстрей затих.«Живи вовеки! — молвит Максимилла.—Напрасно, кесарь, рассыпаешь тыПред варваром поэзии цветы:В нем духа мощь убила плоти сила…»Нерон смеялся, варвара обнялИ тут же всех присутствовавших звалК себе на пир… Давно пируют гости;Давно в кратерах жертвенных виноПред статуи богов принесеноИ розлито рабами на помосте;Давно и навык и талант прямойВ науке пиршеств поваром показан;Давно и пес цепочкой золотойК тяжелому светильнику привязан…Нерон дал знак — и с озаренных хорПевцов лидийских цитры зазвучали,И стройный гимн пронесся в пирном зале.Блеснул победно Максимиллы взор,И, от бессильной зависти бледнея,Потупила глаза свои Поппея.Клир воспевал царицу торжества,Любимицу младую Аполлона,Сошедшую на землю с Геликона.Пропетый гимн придворная молваПриписывала кесарю негласно,И, как ни скромен автор гимна был,Но дружный хор приветствий шумных ясноВенчанного поэта обличил.Нерон едва приметно улыбалсяИ лиру приказал себе принесть:Сам Аполлон, прекрасной музе в честь,Хвалебный гимн пропеть намеревался.Всё смолкло, словно гений тишиныСлетел в чертог на первый звук струны.Нерон запел… Отчетливый, могучийИ гибкий голос кесаря звучал,Гремел грозой, дрожал и замиралВ мелодии менявшихся созвучий.В них слышались кипучая борьбаИ мощный отзыв непреклонной власти,И робкая, покорная мольба,И плач, и смех, и тихий ропот страсти…Певец умолк, а все еще вокругЕму внимали в сладком умиленье…Но миг один — и всё пришло в волненье,И весь чертог заколебался вдругПод непрерывный гром рукоплесканий,Восторженных похвал и восклицаний.В разгаре пир. Меняются чредойНеслыханно-затейливые блюда;Финифтью расцвеченная посудаВезде блистает грудой золотой;Прельщая вкус и удивляя взоры,Обходят избалованных гостейЗаветные потеры и амфоры,Бесценные и редкостью своей,И нектаром, заботливо храненным:Спокойное фалериское виноБиблосским искрометным сменено,Библосское — хиосским благовонным,Хиосское — фазосским золотым,Фазосское — коринфским вековым.Шумнее пир, смелее разговоры,Нескромней смех, живей огонь очей…Одни в толпе ликующих гостей,Потупили задумчивые взорыПоппея и Софоний-Тигеллин;На их челе сомнение, заботаИ тайный страх… Но Рима властелинСофонию шепнул украдкой что-то,А на Поппею бросил беглый взгляд —И лица их мгновенно просветлели…Меж тем тимпаны, трубы и свирели,И струны лир торжественно гремят,И резвый рой менад гостей забавит,И хор певцов царицу пира славит —Красавицу, богиню из богинь…Уж за полночь… Гостей не потревожа,Поппея тихо поднялася с ложаИ, скрытая толпой немых рабынь,Скользнула незаметно из столовой.Но видел всё внимательный Нерон:Он также встал, нахмуренный, суровый,И также вышел из чертога вон,Безмолвно опершись на Тигеллина,И двери затворилися за ним…Переглянулись с ужасом немымВсе гости по уходе властелина…Вдруг затрещал над ними потолок,И Флора уронила к ним цветок.Упала пышнолиственная роза…За ней другая, третья… словно вязьВ перстах лилейных Флоры расплелась,И, волею богов, метаморфозаСвершалась очевидно: с высотыЛилися вниз дождем благоуханнымМгновенно оживавшие цветы.Поражены явлением нежданным,Вскочили гости, слов не находя,Чтоб выразить всю силу изумленья,Но — минул краткий миг оцепененья,И мерный шум цветочного дождяПокрыли оглушительные крики:«Живи вовеки, кесарь наш великий!Да здравствует божественный Нерон!Благословенны дни его драгие!..»Ликуют снова гости молодые,И снова смех и чаш веселый звонТриклиниум умолкший огласили.Недавний страх и ужас далеки!Из ярких роз и белоснежных лилийСвиваются пахучие венки;Плетутся вязи длинные фиалок,Нарциссов, гиацинтов, васильков… «Менад сюда! Канатных плясунов!Вина! вина! Кто пить устал, тот жалок!Придумывай скорей, архимагир,Чем заключить достойнее наш пир!»Все девять муз украшены венками;На всех гостях гирлянды из цветов;Все ложа, пол, весь длинный ряд столов Усеяны, усыпаны цветами…Пора рабам дать отдых и покой:Генгит вскочил и ложе с места сдвинулИ пса толкнул могучею пятой:Рванулся пёс, светильник опрокинулИ цепь порвал… И вот рабы ушли,Ушли рабыни, плясуны, менады…Кой-где погасли пирные лампады…Веселый смех и крики перешлиВ невнятные слитые разговоры;Замолкнул клир и потемнели хоры…И падают, и падают цветы,И сыплются дождем неудержимым…В лугах и злачных пажитях под РимомТри дня их сбором были занятыСелянки загорелые и дети…И падают, и падают цветы,И зыблются, как радужные сети,Спущенные на землю с высоты.Их сотня рук с потухших хор кидаетКорзинами, копнами; ароматВливает в воздух смертоносный яд;Клокочет кровь, и сердце замираетОт жара и несносной духоты…И падают, и падают цветы…Напрасен крик пирующих: «Пощады!Мы умираем!» Падают цветы —Пощады нет: все двери заперты;Потухли всюду пирные лампады…В ответ на вопль предсмертный и на стонВ железных клетках завывали звери,И за дверями хохотал Нерон.Еще мгновенье… Растворились двери —Великодушный кесарь забывалОбиду, нанесенную поэту…Впоследствии, припомнив шутку эту,Позвал на пир гостей Гельогабал;Но тем гостям плачевней жребий выпал:Помешанный цветами их засыпал…1854 или 1855
«Ты, чужеземец, ревнуешь меня к Праксителю напрасно:Верь мне, мой милый, что в нем я художника только любила,—Он потому мне казался хорош, что искусство прекрасно,Он для другой изменял мне — и я про него позабыла…Впрочем, кого не смутили бы льстивые речи: „Гнатена,Нет, не Киприду, — тебя породила жемчужная пена!Будь образцом для статуи богини, бессмертия ради:Имя твое и твоя красота не погибнут в Элладе!“Я согласилася… Мрамора глыба — такая, что только бы нимфеИли богине статую иссечь — красовалась в ваяльне;Чуда резца животворного ждали всечасно в Коринфе,А Пракситель становился скучнее, угрюмей, печальней.„Нет, не могу! — говорил он, бросая резец в утомленьи.—Я не художник, а просто влюбленный: мое вдохновенье —Юноши бред, не она, Прометеева жгучая сила…О, для чего в тебе женщина образ богини затмила?“Прошлой зимою… — Налей мне вина из потера:Вечер свежеет — по телу и холод и жар пробегает…Прошлой зимою в Коринфе у нас появилась гетера,Именем Фринэ… Теперь ее всякий коринфянин знает;Но, захотелось ли ей возбудить любопытство в народеИли от бешеных оргий Афин отдохнуть на свободе,Только она укрывалась от смертных, подобно богине…Вскоре, однако ж, Коринф коротко познакомился с Фринэ!Вот подошли Элевзинские празднества… Пестрой толпоюЖители Аттики шумно стекалися на берег моря:Шли сановитые старцы, венчанные Крона рукою;Отроки шли, с Ганимедом красою весеннею споря;Юные жены и девы, потупив стыдливые взоры,Ловко несли на упругих плечах храмовые амфоры;Мужи и смелые юноши, вслед за седыми жрецами,Жертвенных агнцев вели и тельцов, оплетенных цветами.Все обступали толпой оконечность пологого мыса:Против него, по предапию, вышла из моря Киприда.Жрицы пафосской богини готовились, в честь Адониса,Гимны обрядные петь: застонала в руках их пектида,Звуки свирели слилися с ее обольстительным стоном…Вдруг от толпы отделилася женщина… Длинным хитономБыл ее стан величавый ревниво сокрыт; покрывалоБелой, широкой волной с головы и до пят ниспадало.Плавно, как будто бы чуткой ногою едва пригибаяСтебли росистых цветов, по прибрежию — далей и далей —К самой окраине мыса она подошла; не внимаяШепоту ближней толпы, развязала ремни у сандалий;Пышных волос золотое руно до земли распустила;Перевязь персей и пояс лилейной рукой разрешила;Сбросила ризы с себя и, лицом повернувшись к народу,Медленно, словно заря, погрузилась в лазурную воду.Ахнули тысячи зрителей; смолкли свирель и пектида;В страхе упав на колени, все жрицы воскликнули громко:„Чудо свершается, граждане! Вот она, матерь Киприда!“Так ослепила своей олимпийской красой незнакомка…Всё обаяние девственных прелестей, всё, чем от векаЖен украшала природа иль смелая мысль человека,Всё эта женщина образом дивным своим затмевала…Я поняла Праксителя и горько тогда зарыдала!Но не Киприда стояла в волнах, а мегарянка Фринэ.Меж изумленных граждан живописцы… ваятели были:Всех их прельстила гетера… прельщает их всех и поныне;Все в свою очередь эту гетеру безумно любили…Многих она обманула, а прочих обманет жестоко:Темную душу не всякий увидит сквозь светлое око…С этого самого утра Гнатена с ваятелем — розно…Может быть, он и раскаялся, только раскаялся поздно…Что же сказать мне еще? Изваянье богини КиферыКончил давно Пракситель, и давно повторяет ЭлладаИмя ваятеля с именем мне ненавистной гетеры;Но — да хранят меня боги! — теперь я спокойна, я рада…Рада свободе… Взгляни: потемнели высокие горы…Тихо, в венцах многозвездных, проносятся вечные оры…Ночь и природе и людям заветное слово шепнула:„Спите!“ …О, если бы ревность… твоя, чужеземец, заснула!»<1855>
Белою глыбою мрамора, высей прибрежных отброском,Страстно пленился ваятель на рынке паросском;Стал перед ней — вдохновенный, дрожа и горя…Феб утомленный закинул свой щит златокованый за море, И разливалась на мраморе Вешним румянцем заря…Видел ваятель, как чистые крупинки камня смягчались,В нежное тело и в алую кровь превращались,Как округлялися формы — волна за волной,Как, словно воск, растопилася мрамора масса послушная И облеклася, бездушная, В образ жены молодой.«Душу ей, душу живую! — воскликнул ваятель в восторге. —Душу вложи ей, Зевес!» Изумились на торгеГраждане — старцы, и мужи, и жены, и все,Кто только был на агоре… Но, полон святым вдохновением, Он обращался с молением К чудной, незримой Красе:«Вижу тебя, богоданная, вижу и чую душою;Жизнь и природа красны мне одною тобою…Облик бессмертья провижу я в смертных чертах…»И перед нею, своей вдохновенною свыше идеею, Перед своей Галатеею, Пигмалион пал во прах…
2
Двести дней славили в храмах Кивеллу, небесную жницу,Двести дней Гёлиос с неба спускал колесницу;Много свершилось в Элладе событий и дел;Много красавиц в Афинах мелькало и гасло — зарницею, Но перед ней, чаровницею, Даже луч солнца бледнел…Белая, яркая, свет и сиянье кругом разливая,Стала в ваяльне художника дева нагая,Мраморный, девственный образ чистейшей красы…Пенились юные перси волною упругой и зыбкою; Губы смыкались улыбкою; Кудрились пряди косы.«Боги! — молил в исступлении страстном ваятель.— УжелиЖизнь не проснется в таком обаятельном теле?Боги! Пошлите неслыханной страсти конец…Нет!.. Ты падешь, Галатея, с подножия в эти объятия, Или творенью проклятия Грянет безумный творец!»Взял ее за руку он… И чудесное что-то свершилось…Сердце под мраморной грудью тревожно забилось;Хлынула кровь по очерченным жилам ключом;Дрогнули гибкие члены, недавно еще каменелые; Очи, безжизненно белые, Вспыхнули синим огнем.Вся обливаяся розовым блеском весенней денницы,Долу стыдливо склоняя густые ресницы,Дева с подножия легкою грезой сошла;Алые губы раскрылися, грудь всколыхнулась волнистая, И, что струя серебристая, Тихая речь потекла:«Вестницей воли богов предстою я теперь пред тобою.Жизнь на земле — сотворенному смертной рукою;Творческой силе — бессмертье у нас в небесах!»…И перед нею, своей воплощенною свыше идеею, Перед своей Галатеею, Пигмалион пал во прах.24 января 1858
Как от косматого сатира иль кентавра,От Светозарного бежала ты тогда,Испугана, бледна, но девственно-горда,Пока не облеклась в укорный образ лавра,Как в ризу чистую чистейшего стыда,И, целомудренным покровом зеленея,Не стала на брегах родимого ПенеяПред юным пастырем Адметовым… Но онИ пастырем был — бог… Когда, одревенён,Твой гибкий стан в коре опутался смолистой,Когда окорнилась летучая нога,Когда ты поднялась, стройна, полунага,Под зеленью твоей туники остролистой,Перед тобою Феб колена преклонилИ все твои красы бессмертьем одарил,И вечно, нимфа, ты цветешь — не увядаешь,И смертного одна к бессмертью призываешь,И лиру для одной тебя берет певец,И всё, и всё твое — и слава, и венец.18 сентября 1858
Окрыленная пляской без роздыху,Закаленная в серном огне,Ты, помпеянка, мчишься по воздуху,Не по этой спаленной стене.Опрозрачила ткань паутиннаяТвой призывно откинутый стан;Ветром пашет коса твоя длинная,И в руке замирает тимпан.Пред твоею красой величавоюБез речей и без звуков уста,И такой же горячею лавою,Как и ты, вся душа облита.Но не сила Везувия знойнаяПризвала тебя к жизни — легкаИ чиста, ты несешься, спокойная,Как отчизны твоей облака.Ты жила и погибла тедескою [7]И тедескою стала навек,Чтоб в тебе, под воскреснувшей фрескою,Вечность духа прозрел человек.13 октября 1859