Друг мой добрый! Пойдем мы с тобой на балкон,Поглядим на осенний, седой небосклон —Ни звезды нет на небе, и только березыОтряхают с листочков предсмертный свой сон,Верно, знают, что им посулил уже он — Морозы.Верно, знают… Пускай их!.. А знаем ли мы,Что дождемся, и скоро, с тобою зимы,Что уж осень осыпала вешние грезы,Словно желтые листья с берез и, немы,Звезды капают с неба нам в душу сквозь тьмы, Что слезы.Только нет, ты не верь мне, не верь же ты мне:Я болен и брежу в горячечном сне,И гремят мне, и слышатся давние грозы…Но вот ты улыбнулась, я верю весне —И опять запылают листочки в игле У розы.Все взяла… Да зачем же, — сама пореши, —Ты не вырвала вон из моей из души Занозы?30 августа 1860
Спал тяжело я, как будто в оковах, но в вещем во сне Синее, звездное небо пригрезилось мне; Каждою яркой звездою, сопутницей ночи, Жгло мне сквозь веки оно отягченные очи; Но терпелив был я, силен и крепок тогда… Вдруг, в полуночи, на север скатилась звезда,И услыхал я: «Внемлите глас божий: для божья народаЦарственно с неба, падучей звездою, слетает Свобода!..»1860 (?)
Ох, холодно!.. Жаль, градусника нету… А у меня, с заутрени, морозНа стекла набросал гирлянды белых роз,И все — одна в одну — как есть, по трафарету.И все — одна в одну — под небом голубым,Все трубы в небеса струят посильный дым.И засмотрелся я на них сегодня… Трубы!Все оглянул я вас и думал: «Люди грубы:Твердят им мелочность и гордость свысока,Что жизнь юдольная ничтожна и низка,И вообще, внизу низка у жизни тропка.О трубы!.. Не понять не зябшим, что есть топка,Что на земле она, но что порой и дымЛетит, о господи, под небом голубымИ — может быть — горе рассказывает что-то.Быть может…» Вот и я, пиитом чердачка,Столицу обозрел, конечно, свысокаИ видел я: Нева, и крепость, и Исакий,И Академия, и мост через Неву,И Стрелка с биржею, и то, что видит всякий,Побывший в Питере, во сне иль наяву…Я «питерщик» вполне… На Питере съел зубы:Затем и говорят со мною даже трубы,И дымом говорят. «Вот, — говорит одна, —Вы, сударь, видите, что я совсем бедна,Что истопель принес мне дворник за послугу…Да как же к празднику не угодить друг другу?»«Ариша! — говорю я мысленно трубе. —Жила бы ты себе у батюшки в избе,Доила бы коров, купалась под Купало И…» Только из трубы дым по ветру умчало…Но пристально за ним я по ветру смотрю:Он обнялся с другим.. «Ариша! — говорю. —Как раз туда! Для нас чернорабочих братий,Там постлан целый ряд фланелевых кроватей:Там есть и доктора, там есть и фельдшера;Там, помнишь, родила Марфушина сестра?..И померла…» Бежит родоприимный дым,Стеляся саваном под небом голубым…А рядом — черный дым, как с чумного погоста,Как с погребального потухшего костра,Где зараженных жгли с полночи до утра,Да, заживо здесь жгут, под шумный возглас тостаБезумных юношей… И вьется чумный дым,Ехидною клубясь под небом голубым,С собою унося весь пепел лицемерьяПеред природою, обмана чувств, безверья — И радужных бумажек… Вот валитДым тучей; где-то здесь — недалеко горит. Кто погорел — бедняк или богатый? Что вспыхнуло — лачуга иль палаты?..Иль просто занялись сарай и сеновал?Иль пламя охватить готово весь квартал?Не знаю… Пусть горит: быть может, и сгорелоВ пожаре темное и казусное дело…Вот мерной сотней труб строений длинный рядДымится, окаймив широкий плац-парад,И за колонною подвижная колонна,Волнуяся, идет на приступ небосклона,И кажется в дыму сомкнулися штыки…И веют знамена, и искрятся штыки…Вот жиденькой и седенькой кудрёйЗавился дым в глазури голубой…Одним-один дрожит, согбенный, над каминомСановник отставной, томим чиновным сплином.Давно ли, кажется, в приемной у него Просители пороги обивали?И целые часы почтительно зевали,В надежде встретить взор орлиный самого?Давно ли важен, горд и величав по месту,Он мог рассчитывать на каждую невестуИ твердо сознавал, что каждой будет мил?Но он себя берег и с браком не спешил…Да для чего ему и торопиться было, Когда по нем у стольких сердце ныло,Когда у Кларочки, иль Фанни, столько разСверкали молнии из томных глаз!Давно ли? — А теперь фортуна изменила —И Кларочка свой взор с насмешкой отвратила…Коварная судьба все разом отняла —И вот, уж под судом за добрые дела,Покинутый, больной, дрожит перед каминомСановник отставной, томим чиновным сплином.Перед камином же задумалась и ты…Кругом тебя ковры, и бронза, и цветы,И роскошью все дышит горделивой…Так что ж ты вдаль глядишь с улыбкою ревнивойНа стиснутых губах? Зачем в глазах тоска?Не образ ли соперницы счастливойТы видишь в трепетном мерцаньи камелька!И вот летит струя лукавого дымка, —И вот — разносит он на воле и просторе,Сожженными в письме, любовь твою и горе…И много говорят мне трубы… В клубах дымаЯ вижу образы живые… Много их,И малых и больших, чредой воздушной, мимоПромчались в небесах морозно-голубых.Сказал бы я им в след… А впрочем, что скажу я?Ужели, от трубы к иной трубе кочуя,Я стану говорить, что дороги дрова;Что вот последний грош за них сожгла вдоваСтрадальца бедного… Что далее, вот там,Дымится фабрика, а здесь — науки храмА тут — гостиный двор, театры, магазины;А это-де не дым, а пар — и от машины,Что, может быть, уйдет за тридевять земель,В то царство, где никто и не бывал досель,Где, может быть, и нет, под многотрубной крышей,Ни вздорожалых дров, ни дворника с Аришей,Ни бесприютных вдов; где не бежит из трубКаким-то узником тюремным дымный клубИ будто говорит с выси такие речи:«Нет солнца, холодно, — зато есть плошки, свечи,Пожалуй, и дрова казенные, и печи…»В такое царство я с тобою, беглый дым,Понесся бы теперь под небом голубым…Да!.. есть глубокий смысл в сравненьи простодушномВсей нашей жизни сей с тобой, полувоздушным.Да!.. есть глубокий смысл в предании святом, Из века в век таинственно хранимом, Что весь наш грешный мир очистится огнем И в небесах исчезнет дымом.<1861>
АУ-АУ!
Ау-ау! Ты, молодость моя!Куда ты спряталась, гремучая змея?Скажи, как мне напасть нечаянно, нежданно,На след лукавый твой, затертый окаянно?Где мне найти тебя, где задушить тебяВ моих объятиях, ревнуя и любя,И обратить всю жизнь в предсмертные страданьяОт ядовитого и жгучего лобзанья?..<1861>
«Я не обманывал тебя…»
Я не обманывал тебя,Когда, как бешенный любя,Я рвал себе на части душуИ не сказал, что пытки трушу.Я и теперь не обману,Когда скажу, что клонит к снуМеня борьба, что за борьбоюМне шаг до вечного покою.Но ты полюбишь ли меня,Хотя в гробу, и, не кляняМой тленный труп, любовно взглянешьНа крышу гроба?.. Да?.. Обманешь!<1861>
По Неве встают барашки;Ялик ходит-ходенём…Что вы, белые бедняжки,Из чего вы и о чем?Вас теперь насильно гонитВетер с запада… чужой…Но он вам голов не склонит,Как родимый, озерной.Не согреет он вас летом,Алой зорькой не блеснет,Да и липовым то цветомС моря вас не уберет.Что ж вы, глупенькое стадо,Испугалися-то зря?Там и запада не надо,Где восточная заря.Где невзгода — уж не горе,Где восстал от сна народ,Где и озеро, что море,Гонит вас: «Вперед, вперед!»<1861>
«Милый друг мой! румянцем заката…»
Милый друг мой! румянцем закатаОблилось мое небо, и ты,Как заря, покраснела за братаПрежней силы и юной мечты.Не красней ты и сердцем воскресни:Я ничем, кроме ласки и песни,И любви без границ, без конца,За тебя не прогневал Отца…Преклонись же с молитвой дочернейИ попомни, что были всегдаИ зарей и звездою вечернейУтром — те же заря и звезда.<1861>
Зачем ты мне приснилася,Красавица далекая,И вспыхнула, что в полыме,Подушка одинокая?Ох, сгинь ты, полуночница!Глаза твои ленивые,И пепел кос рассыпчатый,И губы горделивые —Всё наяву мне снилося,И всё, что греза вешняя,Умчалося, — и на сердцеЛегла потьма кромешная…Зачем же ты приснилася,Красавица далекая,Коль стынет вместе с грезоюПодушка одинокая?..<1861>
Он тебя встретил, всему хороводу краса,Встретил и понял — что значит девичья коса,Понял — что значат девичьи смеховые речиИ под кисейной рубашкой опарные плечи.Понял он это и крепко тебя полюбил,И городских и посадских красавиц забыл…Но отчего же, Наташа, забыла и ты,Как у вас в в Троицу вьют-завивают цветы,Как у вас в Троицу красные девки гурьбамиНа воду ходят гадать с завитыми венками,Как они шепчут: «Ох, тонет-потонет венок:Ох, позабудет про девицу милый дружок!»Не потонули — уплыли куда-то цветы,Да уплыла за цветами, Наташа, и ты…И позабыл он… И даже не знает — не скажет,—Где ты?.. И свежей могилки твоей не укажет…Но пробудились цветочки, и шепчут они:«Спи, моя бедная!.. Будут пробудные дни…»9 февраля 1861
С полуночи до утра,С полуночным сном в разладе,Слышу я в соседнем саде: «Спать пора! Спать пора!»С полуночи до утраЭто перепел крикливыйВ барабан бьет на мотивы: «Спать пора! Спать пора!»Нет! — я думаю. — Ура!Время нам пришло проспаться,А не то что окликаться: «Спать пора! Спать пора!»Нет, ты, пташечка-сестра,Барабань себе, пожалуй,Да словами-то не балуй: «Спать пора! Спать пора!»Глянь из клеточки с утраТы на божий мир в оконцеИ не пой, коль встало солнце: «Спать пора! Спать пора!»12 июня 1861
В одной сорочке белой и босая, На прикрепленных к дереву досках,С застывшею слезой в угаснувших глазах, Лежит она, красавица, страдаяВ предсмертных муках… Черная косаРастрепана; полураскрыты губы,И стиснуты немой, но жгучей болью зубы,И проступает пот на теле, что роса…Бедняжечка! Над ней — и небо голубое,И померанца сень душистая — в плодах,И всё вокруг нее в сияньи и цветах — А уж у ней распятье золотое Положено на грудь… И вот уж второпях,С прощальным и напутственным поклоном,Уходит от нее и духовник-монах,Под серой рясою и серым капюшоном, И впереди, с зажженною свечой, Могильщик-каторжник с обритой головой;Он рот закрыл платком, он весь дрожит от страха,Как будто перед ним — не смертный одр, а плаха…Одну, без помощи, без дружеской руки,Оставить бедную в последние мгновенья —О господи, в них нет ни искры сожаленья!.. Но что это? Взгляните: у доски Разбросаны одежды в беспорядке —Плащ фиолетовый с мантильей голубой,И платья женского меж них белеют складки, И рукоятка шпаги золотойВидна из-под одежд, а вот и ларчик рядом,С резьбой и с дорогим узорчатым окладом; В нем серьги, и запястья, и жемчуг —Больная всё сняла, когда сразил недуг,Лишь обручального кольца снять не хотела…А!.. У нее в руке — еще рука,Чужая, мертвая, и вся уж потемнела…Вот отчего одна скривилася доска:С нее свалился труп — страдальцев было двое!.. Припав к земле кудрявой головой,Лежит, повержен ниц, мужчина молодой!..Он весь накрыт плащом; со смертью в грозном боеОн не сробел до самого концаИ ниц упал, чтоб мертвого лицаНе увидала милая подруга…Но замерла у ней рука в руке супруга:Страдалице легко с ним вместе умирать —И никому их рук теперь не разорвать,И скоро уж конец, и скоро эти очиНеразрешимой тьмой загробной, вечной ночиС улыбкой злобною завесит смерть сама…Глядите… вслушайтесь — шепнула: «Умираю».Нет, не глядите, прочь!.. Теперь я понимаю:Прочь, поскорее прочь: у ней — чума, чума!26 июня 1861
4
Картина находится в галерее гр. Г. А. Кушелева-Безбородко.