Дворовые зовут его Арашкой…Ученые назвали бы ара;Граф не зовет никак, а дачники милашкойИ попенькой… Бывало, я с утраРосистою дорожкою по садуПойду гулять, — он, на одной ноге,Стоит на крыше и кричит: «Эге!Bonjour!» [2] Потом хохочет до упаду,За клюв схватившись лапою кривойИ красною качает головой.Никто не помнит, как, когда, откудаЯвился в дом Арашка?.. Говорят,Что будто с коробля какого-то, как чудо,Добыл его сиятельный… Навряд!Мне кажется, Арашку подарили —Или визирь, или pospolita rada [3] , или —не знаю кто? Быть может, что самаДержавина бессмертная Фелица?..Положим — так… А попугай — все птица…Он не забыл Америки своей, —И пальмовых лесов, лиановых сетейИ солнца жаркого, и паутины хочет,И над березами и соснами хохочет.Не знаю, почему припомнилось… ЧиталКогда-то я индийское преданьеО племени… Забыл теперь названье,Но только был героем попугай…Вот видите… в Америке есть край,На берегах — пожалуй — Ориноко.Там ток воды прорыл свой путь глубокоСквозь кручу скал… И брызжут, и гремят,И в прорезь рвутся волны… Водопад…Сюда-то в незапамятное время,Укрылося войной встревоженное племя,Затем, чтоб, с трубкой мира, отдохнуть,В тени утесов и пещер прибрежныхОт дней, вигвамам тяжких и мятежных;Пришло сюда и кончило свой путь…И спит теперь от мала до великаВ пещере: всех горячка унесла…Но нет, не всех: осталася улика,Что был народ какой-то, что былаКогда-то жизнь и здесь… Над водопадом,На выступе гранитных скал, сидитСедой ара и с потускневшим взглядомНа языке утраченном кричитКакие-то слова… И наотмашкуГребет веслом испуганный дикарь;Всё — мертвецы, а были люди встарь…25 мая 1858 г.
2
Здравствуйте! (фр.) — Прим. сост.
3
Государственный совет (пол.) — Прим. сост.
ОДУВАНЧИКИ
Посвящается всем барышням
Расточительно-щедра,Сыплет вас, за грудой груду,Наземь вешняя пора,Сыплет вас она повсюду;Где хоть горсточка земли, —Вы уж, верно, расцвели.Ваши листья так росисты,И цветки так золотисты!Надломи вас хоть легко, —Так и брызнет молоко…Вы всегда в рою веселомПерелетных мотыльков,Вы в расцвет — под ореоломСеребристых лепестков,Хороши вы в день венчальный;Но… подует ветерок,И останется печальный,Обнаженный стебелек…Он цветка, конечно, спорей:Можно выделать цикорий!30 мая 1858 г.
КАНАРЕЙКА
Говорит султанша канарейке:«Птичка! Лучше в тереме высокомЩебетать и песни петь Зюлейке,Чем порхать на Западе далеком?Спой же мне про за-море, певичка,Спой же мне про Запад, непоседка!Есть ли у тебя такое небо, птичка,Есть ли там такой гарем и клетка?У кого там столько роз бывало?У кого из шахов есть Зюлейка —И поднять ли так ей покрывало?»Ей в ответ щебечет канарейка:«Не проси с меня заморских песен,Не буди тоски моей без нужды:Твой гарем по разным песням тесен,И слова их одалыкам чужды…Ты в ленивой дреме расцветала,Как и вся кругом твоя природа,И не знаешь — даже не слыхала,Что у песни есть сестра — свобода».<1859>
«Он весел, он поет, и песня так вольна…»
Он весел, он поет, и песня так вольна,Так брызжет звуками как вешняя волна,И все в ней радостью восторженною дышит,И всякий верит ей, кто песню сердцем слышит;Но только женщина и будущая матьДушою чудною способна угадать,В священные часы своей великой муки,Как тяжки иногда певцу веселья звуки.<1859>
Ты непородист был, нескладен и невзрачен,И постоянно зол, и постоянно мрачен;Не гладила тебя почти ничья рука, —И только иногда приятель-забиякаМне скажет, над тобой глумяся свысока:«Какая у тебя противная собака!»Когда ж тебя недуг сломил и одолел,Все в голос крикнули: «Насилу околел!»Мой бедный, бедный Чур! Тобою надругались,Тобою брезгали, а в дверь войти боялись,Не постучавшися: за дверью ждал их ты!Бог с ними, с пришлыми!.. Свои тебя любили,Не требуя с тебя статей и красоты,Ласкали, холили — и, верно, не забыли.А я… Но ты — со мной, я знаю — ты со мной,Мой неотходный пес, ворчун неугомонный,Простороживший мне дни жизни молодой —От утренней зари до полночи бессонной!Один ты был, один свидетелем тогдаМоей немой тоски и пытки горделивой,Моих ревнивых грез, моей слезы ревнивойИ одинокого, упорного труда…Свернувшися клубком, смирнехонько, бывало,Ты ляжешь, чуть дыша, у самых ног моих,И мне глядишь в глаза, и чуешь каждый стих…Когда же от сердца порою отлегалоИ с места я вставал, довольный чем-нибудь,И ты вставал за мной — и прыгал мне на грудь,И припадал к земле, мотая головою,И пестрой лапой заигрывал со мною…Прошли уже давно былые времена,Давно уж нет тебя, но странно: ни однаСобака у меня с тех пор не уживалась,Как будто тень твоя с угрозой им являлась…Теперь ты стал еще любовнее ко мне:Повсюду и везде охранником незримымСледишь ты за своим хозяином любимым;Я слышу днем тебя, я слышу и во сне,Как ты у ног моих лежишь и дремлешь чутко…Пережила ль тебя животная побудкаИ силой жизненной осталась на земле,Иль бедный разум мой блуждает в тайной мгле —Не спрашиваю я: на то ответ — у бога…Но, Чур, от моего не отходи порогаИ береги покой моей родной семьи!Ты твердо знаешь — кто чужие и свои, —Остерегай же нас от недруга лихого,От друга ложного и ябедника злого,От переносчика усердного вестей,От вора тайного и незваных гостей;Ворчи на них, рычи и лай на них, не труся,А я на голос твой в глухой ночи проснуся.Смотри же, узнавай их поверху чутьем,А впустят — сторожи всей сметкой и умом,И будь, как был всегда, доверия достоин…Дай лапу мне… Вот так… Теперь я успокоен:Есть сторож у меня!.. Пускай нас осмеют,Как прежде, многие: немногие поймут.<1859>
Цветут камелия и роза.Но их не видит мотылек:Ты жизнь и смерть его, ты — грезаПевца цветов, моя мимоза,Мой целомудренный цветок —Затем, что в звучном строе летаНет и не будет больше дняЗвучней и ярче для поэта,Как тот, когда сложилась этаПростая песнь: «Не тронь меня».<1859>
Ох, не лги, не лги,Даром глазок не жги, Вороватая!Лучше спой про свое,Про девичье житье Распроклятое:Как в зеленом садуСоловей на беду, РасыстомнуюПесню пел — распевал —С милым спать не давал Ночку темную…27 января 1859 г.
Желали вы, — и я вам обещалПрепроводить слияние посланьяС идиллией — не то, чтоб пастораль,А так стихи… Приличного названьяПока еще я к ним не подобрал;Но входят в них мечты, воспоминанья,Намеки, грусть, природа при луне, —Короче, все, что нужно вам и мне.Вот вам стихи, как следует, с скандовкойИ с рифмами, надеюсь прочитатьВам лично я с приличной обстановкой:Весенний день начнет уж догорать,И вы, склонясь ленивою головкой,Задумчиво мне будете внимать…Кто первый роль не выдержит — не знаю:Увидим там… Теперь я начинаю.
1
Они прошли, прошли, былые дниСпокойствия вдали от шума света!Когда ж опять вернутся к нам они?Конечно, мы дождемся снова летаИ двадцати трех градусов в тени,Но эта лень, невозмутимость эта —Не вериться, что вновь когда — нибудьМы усладим ей жизненный наш путь.Я восставал на жизнь тех домоседов —Помещиков, которые, как айВ своем дупле, в углу отцов и дедовСидят весь век, чем их не вызывай.Теперь их лень я понял… ГрибоедовДавно сказал: «деревня летом — рай!»Да, в хорошо устроенных именьяхБлаженна жизнь, как в праведных селеньях.Вы помните?.. Бывало, мы в садуСидим в тени; по листьям ветер жаркойЛепечет что-то, как больной в бреду;Над нами вяз темно-зеленой аркойСпускается; луч солнца по прудуБежит струей чешуйчатой и яркой;Рой пчел жужжит на полевых цветах,И воробьи чиликают в кустах.Сидим… В руках дымятся папиросы,А лень курить, — лениво ищет взорЗнакомых мест: вот нивы, вот покосы,Дорожка на зеленый косогор…С малиной и клубникою подносыНетронуты стоят, и разговорЧуть вяжется… не худо б прогуляться,Да как с скамьей дерновою расстаться?Вот, вечером…
2
Да: вечером пришлосьПриписывать к былому полустишью;Но сколько лет меж нами пронеслось,Но как давно покровскому затишьюЯ стал чужой, и как давно мы врозь?..Не сельской я, а городскою мышью,По чердакам, не в зелени полей,Гложу листы… печатанных статей.Конечно, пища вовсе недурная,И много пользы от нее подчас;Но все-таки, о прежнем вспоминая,Я умственно не отводил бы глазОт оных мест потерянного рая(Не Мильтона — могу уверить вас!),Где услаждали молодость не книги,А лес да луг с живою змейкой Скниги.И точно: речка чудо хорошаПо вечерам… Тогда жара отхлынет,И, полной грудью на воду дыша,Зеленый берег понемногу стынет:То ветвь сосны, то стрелку камышаПрозрачной тенью в воду опрокинет,И тень за тенью — стройны и легки —Лениво тонут в пурпуре реки.Как весело тогда по косогору,Промоиной песчаной, на конеВзбираться вверх к темнеющему боруИ кланятся то ели, то сосне,Чтоб веткою колючей, без разбору,Не наклонялись, сонные, оне…Но вот и гребень глинистый обрыва,Багровый весь от зорного отлива.И что за вид оттуда за рекой!Не знаю — вам, а мне тоска сжималаВсю внутренность рукою ледяной,Когда с обрыва я глядел, бывало,Вниз на реку… Зато, о боже мой!Рвалася вон душа и ликовала,И призраком казалася печаль,Когда смотрел я за реку, в ту даль…В ту даль, где я оставил много-многоИ радостей, и жизни молодой,Куда вилась знакомая дорога…Но я боюсь вам надоесть собой, —Забылся я: простите, ради бога!Мы с вами на обрыве, за рекой…Уже темно. Огни зажглись в избушках,Заря погасла на лесных верхушках.Под нами сетка из цветов и трав,Весною опрокинутый стаканчик,Льет запах ландыш, под кустом припав,И мотыльком порхает одуванчик;И, к холке ухо левое прижав,Мотает мордой ваш гнедой Буянчик —Упрямится, — нельзя ль щипнуть травы,Да не дают: его упрямей вы…Хоть несколько боитесь, если ухоПрижмет он к холке… А домой пора,Пока росы нет на поле и сухо…Вот лай собак с господского двораИ стук колес доносится до слуха:К вам гости — и, наверно, до утра!В галоп, Буянчик! право, опоздаем:Чу! десять бьет — все общество за чаем…1848 — конец 1850-х годов
Знаешь ли, Юленька, что мне недавно приснилося?..Будто живется опять мне, как смолоду жилося;Будто мне на сердце веет бывалыми веснами:Просекой, дачкой, подснежником, хмурыми соснами,Талыми зорьками, пеночкой, Невкой, березами,Нашими детскими… нет! — уж не детскими грезами!Нет!.. уже что-то тревожно в груди колотилося…Знаешь ли, Юленька?.. глупо!.. А все же приснилося…<1860>