Сто поэтов начала столетия
Шрифт:
Памяти Шишкина // Интерпоэзия. № 4. 2006.
Ветвящееся лето / Предисл. А. Наймана. М.: Изд-во Р. Элинина, 2007. 47 с. (Русский Гулливер)
Стихотворение // Арион. № 4. 2007.
В границах высыхающего моря // Дружба народов. № 11. 2007.
Поэма ветвящегося лета // Новая Юность. № 5 (86). 2008.
На жизнь вперед // Октябрь. № 7. 2008.
Из цикла «География памяти» // Дружба народов. № 10. 2008.
Стихи // Звезда. № 12. 2008.
Удивись и замри // Новый мир. № 12. 2008.
Из книги «Цветы и зола» // Интерпоэзия. № 4. 2009.
Июльский день // Дети Ра. № 8 (70). 2010.
Вариации на темы рока // Новый мир. № 9. 2010.
Промежуточный дом // Дружба народов. № 11. 2010.
Стихотворения // Арион. № 1. 2011.
Неподвижный день // Октябрь. № 11. 2011.
Анатолий Найман
или
«Без радости, без слов, попробуй их любить…»
О поэзии Анатолия Наймана пишут мало, почти непростительно редко. То ли потому, что в последние годы он опубликовал так много прозы, то ли в результате какого-то недоразумения: иногда принято относить его лирику по разным прошлым ведомствам – всем известная тройка-четверка поэтов вокруг поэта-гения, не менее известный город (даже породивший в поэзии свою «ноту»), известная эпоха горячих иллюзий и полузапрещенных квартирных и студийных сборищ. Все это подлинный антураж поэзии Наймана определенных мест и времен, декорации, ныне достойные историко-литературного музея. Другой город за окном, иное время, совсем не те журналы и литераторы вокруг. И – другие стихи.
В поэтическом интерьере Анатолия Наймана все вещи и люди занимают свои места, реквизит подсчитан и расставлен, границы обрели раз-навсегдашнюю стабильность. Вот – занимающийся за окном апрельский день, вот – музыка и ею сфокусированные былые чувства, здесь – нездоровье и усталость, рядом – роковая память о потерях, за нею вслед – неодолимое желание увидеть за тенью свет. Вот любимая внучка, взрослеющая на глазах, тут же – разъедающие мозг бессилие и бессмыслица, вопреки которым все же хочется жить и жить дальше. Поэзия обращена на определенный и константный ряд предметов и тем, ей вроде бы не к чему стремиться, она не видит самое себя, как глаз неспособен рассмотреть себя без зеркала.
Поэтическое отношение к миру при этом оказывается абсолютно универсальным, не нуждающимся в особых, специальных прозрениях, под его воздействием превращаются в пламя «простые вещи: таз, кувшин, вода» – строка Арсения Тарковского здесь более чем уместна, хотя Найман, пожалуй, более радикален; в тот же ряд простейших преображенных поэзией вещей он помещает субстанции гораздо менее совместимые: климат, любовь, смерть.
Всё те же двести или стостишков, как нам оставил Тютчев,неважно, все равно про что,не обязательно чтоб лучших;свод околичных формул, чейзнал Ходасевич нервный трепет,невзрачней детских куличей,какие вдоль песочниц лепят;колонн руины на плато,где шли перед царем спектакли,которых текст писал Никто,рыдая, – Анненский, не так ли?..Подбор свидетельств о писце,не бронзы, а графита хрупче,крошащегося на концекарандаша над спорной купчей, –короче, двести– или сто –страничное в чужом конвертетебе, не то твое письмоо климате, любви и смерти.На каждом, мельчайшем участке реальности лежит след его былого наблюдения великими поэтами. Причем велик тот, кто не задумывается о сентенциях и истинах, а просто смотрит, видит и говорит, обязательно наедине с самим собою, помимо желания прожечь насквозь «сердца людей».
Исторгни тост не тостИз говорения:– За безответственностьСтихотворения!За звук, не в очередьНа штамп ко вкладышу,Не чтобы речь тереть,Упавший на душу…Есть в теннисе специальное понятие – «невынужденная ошибка»: сбой в игре, никак не спровоцированный ни соперником, ни внезапным порывом ветра. Анатолий Найман то и дело демонстрирует в стихах невынужденную безошибочность. Точность и стройность наблюдения часто ничем извне не обусловлена, не подкреплена предшествующей рождению текста эмоцией. Именно поэтому по рифмованным строкам Наймана не получается скользить, улавливая лишь общий тон и гул, – здесь сохранено сравнительно редкое для нынешней лирики свойство: соразмерность каждого стихотворения отдельной эмоции-мысли, нераздельному единству впечатления и суждения. Суждение, например, такое: чистота и просветленность любимого детского лица может быть только наблюдена, но не способна обрести взрослое название, поскольку не подлежит учету и контролю отвлеченных понятий. Я вот про что:
Отражается то или сёна лице, как в зерцале, – но чистым,как цветок, остается лицо,обращенное к выцветшим лицам,непричастное к этим и к тем,всем сродни, ни на чье не похоже,словно то, что есть солнце и тень,все равно роговице и коже.Все лицо – это лоб, крутизнуперенявший у бездны небесной;но и щеки, на ощупь волнус водяной поделившие бездной;но и губы, когда их словапокидают, как звук, как улыбка,как улитка домок, как пчеласад, в который закрыта калитка.Наконец, это глаз: как он щедртем, что сходства ему недодали, –безмятежность чурается черт,чистоте не присущи детали.Не гляди же, как мы, – удержисьв полузнанье твоем бесподобном –смыслом жизни стирается жизнь,как любовь объясненьем любовным.Поздняя зоркость взгляда определяет в поэтике Наймана очень многое, отказ от демонстративных порывов перекомпоновать раз навсегда позволяет сосредоточить внимание на углубленной внутренней работе со смыслами.
Чем меньше остается знать,тем глубже в узнаванье яростьвонзает шпоры – тем загнатьнеобходимей насмерть старость.«Загнать насмерть старость» – ключевая формулировка, отчасти имеющая характер оксюморона: то ли избавиться от старости, преодолеть ее, то ли без остатка и с полным напряжением и самоотдачей израсходовать остаток жизненных сил. Борения наймановского героя, как водится, протекают без свидетелей, наедине. Усилия прилагаются в отсутствие прямого оппонента, они, как уже говорилось, невынужденны и безошибочны. Если невозможно иное, необходимо не просто принять предписанное, но стать его вдумчивым свидетелем и соавтором, даже если впереди не брезжит свет и надежда.
Быть под знаком, под дланью, под властьюнезнакомца, который одинучит жизни как хрупкому счастью,но велит себя звать господин, –о, я за! Я-то за! Да и кто жепротив?.. Кроме него одного –в истонченной носящего кожезолотое мое вещество.Рад служить – но плениться нельзя имдо конца как возлюбленным. Раджизнь отдать ему, но не хозяиней, а раб я. Так может ли раб?Грош цена мне – но что ж с недоверьяначинать и, вспоров в Рождество,выпускать из подушек, как перья,неземное мое существо?В стихах Наймана на первом плане не открытия, не приращения смысла, а новые обоснования неизбежного, бесконечные отделочные работы, направленные на то, чтобы раз навсегда определить и закрепить в слове статус всех окружающих предметов. Прилаженными друг к другу в итоге оказываются все звуки, запахи и буквы; мир, не утрачивая трагической обреченности, обретает если не предельную осмысленность, то «сплошность», «сквозность» – не знаю, точно ли отражают сказанное эти не слишком внятные окказионализмы.
Где в слове дух? Где, то есть, ужас в ужасе?А я скажу! Он в эс и жэ и у.Их, этих трех, кто сколько бы ни тужился,ужасней не найти. Я так скажу:дух слова – буква. Сумма букв. Ни менее,ни более. Покой и пропасть в оне то что бездна а. Все дело в пениипо буквам, по крючкам – я вот за что!..Стихотворения Анатолия Наймана нередко начинаются с момента пробуждения у героя сознания, особого умения видеть, которое приходит ранним утром либо на закате. Чем спокойнее человек рассказывает о своих ощущениях, тем лучше понимаешь, что у него нет другого выхода, кроме этого неспешного рассказа. Этот только что очнувшийся от навязчивой слепоты человек готов ко всему, даже к тому, что никто его не услышит. И оттого с годами голос его все слышней и слышней.