Чтение онлайн

Постоялые дворы мелькали один за другим, не отличаясь ничем, кроме количества крыс в подвале, жёсткости постелей, красочности ругани, которой трактирщик посыпал не желающих платить постояльцев, да качества подаваемой пищи, которое колебалось от «невозможно есть» до «терпимо». В дороге или за трапезой Леон развлекал свою спутницу историями из прошлой жизни: рассказал ей и про своё сиротское детство, и про гвардейскую юность, и про де Жюссака, ставшего его наставником, и даже про некоторые подробности погони за детьми мушкетёров, опущенные им в предыдущем рассказе. Некоторые истории были невыносимо грустны, другие — смешны до слёз и неприличны, но Эжени не упрекала Леона — в самые непристойные моменты она деликатно опускала глаза и прикусывала губы, чтобы сдержать рвущийся наружу смех.

Сама она тоже кое-что рассказывала — о своём детстве, проведённом среди тенистых лесов, зелёных лугов и журчащих рек, о первых неловких попытках колдовать, о матери, рассказывавшей маленькой Эжени сказки про нечистую силу, храбрых рыцарей, злых ведьм и очарованных дев, об отце, который научил её ездить верхом и стрелять из пистолета. Такие истории скрашивали долгий путь и томительные вечера в трактирах и постоялых дворах, помогали не пасть духом, но Леон чувствовал незнакомое ему ранее смущение, встречаясь глазами с Эжени или видя её сверкающие белые зубы, когда она смеялась над очередной его историей. Она теперь стала улыбаться и смеяться гораздо чаще, и это можно было бы посчитать добрым знаком, но сын Портоса не мог спокойно смотреть на эту улыбку.

Это чувство возникло в нём в ту самую ночь, когда Эжени пришла за ним в ночной лес, бесстрашно прошла сквозь ряды нечисти и вышла в центр круга, одетая лишь в рубашку и пару нижних юбок, чтобы сплясать танец и спасти жизнь Мишеля Буше. Было ли дело в том, что Леон впервые увидел её почти без одежды, или в той мрачной истории, что она поведала ему несколько месяцев назад, или в беспросветном одиночестве, преследовавшем его последние годы, а если смотреть шире — то и всю жизнь, он не знал. Доподлинно бывший капитан знал только одно — его тянуло к Эжени, манило, влекло так, как если бы она сама была лесной нимфой, зазывающей проходящих мимо путников своим нежным пением, а Леон — тем самым заблудившимся путником.

Раньше он уважал Эжени за её храбрость и стремление защитить слабых, восхищался её умом и умением держать себя в руках в минуту опасности, желал оберегать и защищать её, теперь же к этим чувствам добавилось иное, самое простое из всех и в то же время самое опасное, — плотское чувство. Да, эта хрупкая печальная девушка, кажущаяся такой серьёзной и далёкой от всего земного, вызывала у Леона желание, и в то же время он понимал, что никогда не посмеет не то что прикоснуться к ней, но даже заговорить об этом. Стоит ему хоть как-то проявить свои истинные чувства, Эжени с отвращением оттолкнёт его — хорошо если только в переносном смысле, а то может ведь и отбросить Леона, как она сделала это с Антуаном де Лавуалем… «Она видит во мне надёжного спутника и защитника, что же будет, если она узнает, что ночами я мечтаю о ней?» — терзался бывший капитан. «Должно быть, возненавидит меня, решит, что я ничем не лучше де Лавуаля, Жиля Тома или священника-убийцы. Конечно, я никогда не причиню ей вреда, но после пережитого насилия одна мысль о том, что кто-то хочет овладеть ей, должна вызывать у неё отвращение. Чудо ещё, что Эжени спокойно перенесла мои прикосновения, когда я тащил её прочь с холма! Наверное, она просто была слишком измучена».

Думать о том, что Эжени, возможно, сама испытывает к своему стражнику нечто большее, чем дружеское расположение, и была бы не против, если бы он коснулся её, Леон себе запрещал. Это было бы слишком хорошо, было бы слишком невероятным везением, а везение на пути сына Портоса встречалось реже, чем лучи солнца на небе в эти хмурые мартовские дни.

За такими размышлениями, разговорами обо всём и ни о чём и рассказами о жизни путь пролетел быстро, и вскоре Эжени с Леоном приближались к замку шевалье де Матиньи. Он был больше, чем замок Эжени, и издалека казался весьма внушительным, но при приближении становились видны и потёки на стенах из серого камня, и зелёные полоски мха, и выщерблины на ступеньках. Здание конюшни — всё какое-то скособоченное, с покосившейся крышей — тоже не вызывало особого доверия, но путникам пришлось спешиться и отдать лошадей в руки конюха — крупного седобородого мужчины, который был слегка горбат, но при этом имел невероятно важный вид.

— Мадемуазель де Сен-Мартен! — хозяин замка сам вышел к ним навстречу, сияя лицом и поспешно поправляя ярко-алый плащ. — Вы прибыли! Я получил ваше письмо, но не знал, что вы прибудете так скоро.

Эжени действительно известила владельца замка письмом, что в самом скором времени приедет к нему и сделает всё возможное, чтобы избавиться от надоедливого привидения. Она чуть потупилась и изящно присела.

— Шевалье де Матиньи… Кажется, когда мы виделись в последний раз, нам было лет пять.

— Вы с тех пор расцвели, как самый прекрасный цветок! — заверил её де Матиньи, раскланиваясь. Потом он выпрямился и повернулся к Леону, глядя на него с вопросом в глазах.

— Леон Лебренн, мой помощник, — представила его девушка. — Он уже оказал мне неоценимую помощь в нескольких делах, связанных… э… с неприятными событиями в моих краях.

Леон молча кивнул, исподлобья глядя на де Матиньи. Ему с первого взгляда не понравился этот молодой человек. Высокий, но склонный к полноте и рыхлый, он всем своим обликом — круглым бело-розовым лицом, носом с широкими ноздрями, светлыми волосами и бесцветными ресницами — напоминал поросёнка. Яркий плащ ничуть не добавлял ему красоты и выглядел скорее безвкусным, а манера беспрестанно рассыпаться в комплиментах казалась Леону неприятной ещё со времени получения письма. Кроме того, на спутника Эжени Луи де Матиньи взирал с явной неприязнью и удивлением, будто недоумевая, зачем тот приехал в его владения.

«Он явно хотел, чтобы Эжени приехала одна», — подумал бывший капитан. «И это означает, что мне ни в коем случае нельзя упускать её из виду. Если повторится история с Антуаном де Лавуалем, она не переживёт, а я себе не прощу». Следом за этой мыслью пришла другая, совсем нежданная: «Ты что, ревнуешь её? Этот недоносок сделал ей пару-тройку комплиментов, и ты уже готов обвинить его во всех смертных грехах и заколоть? Право, Леон, это уже болезнь!».

Луи де Матиньи проводил гостей в замок — перед Эжени он постоянно раскланивался и не уставал отпускать комплименты, Леона же словно перестал замечать. Замок, надо сказать, произвёл на сына Портоса удручающее впечатление: то ли он с самого начала стал враждебным к де Матиньи и всему, что было с ним связано, то ли замок и впрямь оставлял желать лучшего. По сравнению с обиталищем Эжени, где всё было просто, строго и скупо, в неярких цветах, среди которых преобладал серый, недорого и неброско, но элегантно, имение де Матиньи казалось переполненным яркими и кричащими красками. Позолота, лепнина, дорогие, но потрёпанные и вытертые ткани, мебель из ценных пород дерева, покрытая пылью, усеянная царапинами, с потёками и даже следами огня, потёки на стенах… Замок Эжени, в первые дни производивший мрачное впечатление, теперь показался Леону неожиданно уютным, и ему захотелось поскорее вернуться туда.

Де Матиньи тем временем провёл их в гостиную, где на широком столе стояла золочёная клетка, а в ней топорщил хохолок большой зелёный попугай. При виде гостей он покосился на них чёрным глазом, разинул внушительный клюв и изрёк:

— Пр-р-р-р-иветствую!

— Какая прелесть! — Эжени захлопала в ладоши и только что не подпрыгнула на месте от восторга.

— Это Жакоб, который скрашивает мои часы одиночества, — де Матиньи провёл пальцем по прутьям клетки, и Жакоб защёлкал клювом. — Поразительно умная птица! Запоминает всё, что при нём скажут, и может повторить в самый неподходящий момент, так что при нём нужно держать ухо востро и не болтать лишнего!

— Где вы достали его, шевалье де Матиньи? — Эжени не могла отвести взгляда от птицы, и Леон вновь почувствовал укол ревности, но тут же одёрнул себя: ревновать к попугаю было бы уж совсем глупо.

— Просто Луи, прошу вас. В конце концов, мы давние друзья… А птицу мне подарил Жакоб, мой слуга, в честь которого я и назвал попугая, — де Матиньи широко улыбнулся, и на какой-то момент его круглое лицо даже стало менее неприятным. — Понятия не имею, где он его достал. Должно быть, купил у бродячих торговцев, спустив половину своего жалованья. Жакоб славный малый, но удивительно непрактичен, — он снова повернулся к Эжени. — Вы, наверное, устали с дороги? Проголодались? Отужинаете вместе со мной или желаете отдохнуть?

Эжени, прежде чем ответить, бросила вопросительный взгляд в сторону Леона — тот слегка пожал плечами, давая понять, что ему всё равно.

— Отужинаю, — решительно сказала она. — Заодно выслушаю ваш рассказ о событиях, связанных с привидением.

***

Луи де Матиньи выглядел человеком, любящим плотно поесть и знающим толк в кулинарных изысках. Когда Леон и Эжени вошли в столовую, оказалось, что первое впечатление не было обманчивым. На столе, словно по мановению волшебной палочки, одно за другим появлялись кушанья: суп из моллюсков, устрицы, жаркое из баранины, мясной паштет, острый козий сыр и сладкие булочки. Сопровождалось всё это великолепие прекрасным анжуйским вином. Эжени попробовала всего понемножку, разрумянилась, повеселела, да и Леону после утоления голода хозяин перестал казаться столь противным. Де Матиньи тоже уделял еде достаточно внимания, но при этом успевал и весело, хоть не всегда впопад, шутить, и перемигиваться со слугой, делая ему какие-то таинственные знаки, и рассказывать историю о привидении. Слуга, крепко сложенный молодой человек, чья смуглая кожа, чёрные волосы и огненно-чёрные глаза выдавали не то гасконское, не то цыганское происхождение, ловко подавал блюда, подливал вино и при этом почти не отводил мрачного настороженного взгляда от Эжени. Похоже он, в отличие от господина, совсем не был рад прибытию в замок незнакомки.