Чтение онлайн

Вопросы наследования не очень-то волновали Эжени — достаточно было того, что они с Леоном сумели остановить одного кровопийцу и помочь другой, что нападения в здешних краях прекратились, и они могли возвращаться домой. На обратной дороге они всё так же ночевали в гостиницах и на постоялых дворах, останавливаясь в одном номере, и Эжени поначалу боялась прикасаться к Леону, не желая тревожить его травмы, но сын Портоса быстро доказал ей, что он прекрасно себя чувствует, особенно рядом с ней, и в любой миг готов подпитать её магию. Лёжа в постели, прижимаясь к нему, склонив голову на грудь Леона и слушая ровные удары его сердца, Эжени ощущала, как её медленно покидает страх, вызванный столкновением с вампиром, и отвратительные образы мёртвых тел изглаживаются из её памяти. Когда Леон гладил её, целовал, ласкал, она ощущала, как ушедшая магия вновь наполняет её тело, и ей порой казалось, что на коже, там, где её касался Леон, вспыхивают и гаснут золотые узоры.

Сюзанна и Бомани встретили госпожу и её спутника в своей обычной манере — негр проворчал, что столь длинные путешествия утомляют его хозяйку, вон она вся бледная и в седле еле держится, а уж бедным лошадкам, наверное, совсем худо, потому что кормят их на постоялых дворах не пойми чем. Сюзанна едва не расплакалась от радости, что Эжени и Леон вернулись живыми, а когда Эжени объявила, что вампиров в тех краях больше нет и Франсуа может спокойно возвращаться в родной дом, служанка едва не кинулась целовать ей руки. Её кузен, несмотря на заверения сестры и её госпожи, что вампиры больше никого не потревожат, предпочёл остаться у Сюзанны — из страха перед нежитью (как предположила Эжени) или из-за большого количества красивых девушек в землях де Сен-Мартен (как посчитал Леон). Впрочем, парень он был работящий, и родители Сюзанны не возражали, чтобы он пожил у них ещё немного.

Между тем время шло, и апрель сменился маем, необычайно тёплым и светлым. Солнце палило нещадно, и Эжени мысленно посочувствовала вампирше Изабелле, надеясь, что та уехала в менее солнечное и более пасмурное место. На деревьях лопались почки, разворачивались первые листья, птицы стали петь громче, воздух наполнился запахом цветов, и весь мир, казалось, открылся весне. Ярче сверкали улыбки девушек, горели их румяные щёчки, звонче хохотали юноши, вино было вкуснее и пьянило сильнее, и тень под любым деревом казалась подходящей для того, чтобы там могли уединиться влюблённые.

Живот Клариссы Лепети стал настолько большим, что ей было тяжело ходить, и она, переваливаясь, как утка, останавливала любого, кто проходил мимо, чтобы пожаловаться на тяготы беременности. Катрин Дюбуа вернулась вместе с детьми от свекрови, и местные опять стали жаловаться на неугомонного Оливье, который подбивает мальчишек Гийома Лефевра на всякие шалости. Роза Тома вышла-таки замуж за подмастерье кузнеца — её мать пролила немало слёз на свадьбе, но это были слёзы радости. Эжени невольно задумалась, наблюдает ли за свадьбой сестры Филипп Тома и радуется ли он за неё, видит ли счастье дочери Жиль и проклинает ли её или же раскаялся в своих грехах. Такие мысли могли много до чего довести, поэтому Эжени старалась быстрее подумать о чём-нибудь другом.

Она сама проводила эти жаркие весенние дни, насыщенные пьянящим запахом цветов и наполненные пением птиц, за привычным подсчётом доходов и расходов, ездила к крестьянам, распоряжалась по хозяйству в замке, но эта жизнь казалась ей бесконечно далёкой, будто она спала и во сне смотрела со стороны на себя саму, погружённую в повседневные хлопоты. Пробуждение происходило ночью, когда Эжени приходила в комнату к Леону или же он приходил к ней. Весна будто воспламенила его страсть, и частенько они засыпали в объятиях друг друга уже под утро, утомлённые донельзя. Вместе с тем Эжени не забывала о чае из пижмы — она по-прежнему пила его. Впрочем, дни, когда она по причине всех женщин не могла делить постель с Леоном, не мешали им наслаждаться обществом друг друга. Они устраивались рядом, она прижималась к груди капитана, или он клал голову ей на колени, и они негромко разговаривали, делясь историями из своего прошлого, обсуждая настоящее, строя планы на будущее. Иногда в таких обсуждениях участвовала чаша-другая вина — впрочем, Эжени, весьма настороженно относившаяся к выпивке, следила, чтобы они оба не хватили лишнего.

Новое приключение пришло к ним в эти пьяные майские дни с совершенно неожиданной стороны. Эжени получила письмо от своей матери из монастыря, но помимо обычных сетований на здоровье и погоду и наставлений для дочери там содержалось кое-что более любопытное: Матильда де Сен-Мартен просила свою дочь навестить её, обещая рассказать и передать нечто очень важное. Эжени была уверена, что мать скрылась в монастырь в том числе и от неё, непокорной дочери, единственного ребёнка, не желающего вступать в брак и продолжать род, тихой серой мыши, корпящей над книгами, разочарования для своих родителей. И теперь она сидела за столом, не отрывая взгляда от письма, словно написанные ровным убористым косым почерком строки могли измениться, если долго смотреть на них.

«Эжени!

Я знаю, что давно не писала тебе, и спешу это исправить. Всю весну меня мучил сильнейший насморк, который прошёл совсем недавно, но не знаю, надолго ли. Должно быть, это из-за цветения яблонь и других деревьев — я всегда начинаю чихать, когда они зацветают. Надеюсь, тебя такое не мучает. Зима была холодной, и я надеюсь также, что ты была достаточно благоразумна, чтобы проводить как можно больше времени дома, у тёплого камина, а не скакать по полям и лесам на Ланселоте, как ты это любишь делать. А если уж выезжала, то надевала подбитый мехом плащ!

Я понимаю, что моя просьба покажется тебе необычной, но я прошу тебя приехать ко мне как можно скорее. Да, после смерти Венсана и до моего ухода мы не особо ладили, но я должна рассказать тебе кое-что очень важное — и не только рассказать, но и показать, и передать. Я думала, что в монастыре скроюсь от всех тягот этого мира, но они нашли меня и здесь. То, что я хочу рассказать, касается твоего отца, но может навредить и твоему благополучию. Я надеюсь, что смогу снова спокойно спать, есть и молиться, когда передам тебе то, о чём не могу написать прямо.

Молюсь за тебя и жду твоего приезда.

Твоя мать»

— Что ж, видимо, мне не остаётся ничего иного, кроме как ехать в монастырь, — тихо проговорила Эжени, медленно отводя взгляд от написанных строк и переводя его на окно, туда, где синело небо, ослепительно ярко светило солнце, и перекликались между собой птицы, наконец-то вернувшиеся домой из дальних краёв.

Когда Эжени сообщила о письме матери Леону дю Валлону, тот, разумеется, пожелал отправиться вместе с ней. На осторожные замечания девушки, что дорога до монастыря не так уж длинна и не то чтобы полна опасностей, а в женском монастыре он вряд ли будет желанным гостем, Леон только усмехнулся и ответил, что обещал защищать Эжени, а защищать — означает сопровождать её везде и всюду, потому что неизвестно, какая ещё нечисть водится в этих краях. Замечание было совершенно справедливым, да и Эжени, говоря по правде, совсем не хотелось расставаться со своим спутником и любовником, поэтому к Матильде де Сен-Мартен они отправились вместе.

Монастырь святой Катерины располагался в нескольких днях пути от владений Эжени, и при желании она могла бы часто навещать свою мать, но такого желания у неё не было. Она слишком хорошо помнила, какой подавленной и погружённой в своё горе выглядела мать после похорон отца, как каждая из них тонула в своей печали, не имея ни сил, ни возможности поддержать другую, как мать проводила дни и ночи в бесконечных молитвах, в то время как Эжени рыдала в своей комнате, носилась по полям и холмам на Ланселоте или сидела в библиотеке, безучастно глядя из окна в отвратительно ясное небо и ненавидя его и ослепительно палящее солнце за то, что небо не посерело, а солнце не скрылось из уважения к её горю. Потом мать неожиданно объявила о своём решении удалиться в монастырь и вскоре уже покинула замок, а Эжени осталась в одиночестве и теперь глушила своё горе трудом, возясь с конторскими книгами, подсчитывая бесконечные цифры и радуясь, что отец, по крайней мере, не оставил им долгов.

И вот теперь она ехала к матери, которая оставила свою дочь в беде, и Эжени до сих пор не смогла простить ей этого, как и Матильда не смогла простить дочери смерти мужа. Она никогда не произносила этого вслух, но Эжени чувствовала направленный на неё тяжёлый взгляд матери, ощущала невысказанные упрёки — в том, что Эжени не следила за здоровьем отца, раз уж он сам не желал следить за ним, в том, что не смогла помочь ему, когда он заболел. Иногда Эжени даже казалось, что мать знает о её способностях и ненавидит дочь за то, что та не смогла исцелить отца. Но что она могла сделать? Однажды вечером Венсан де Сен-Мартен, больше недели страдавший от жестокой простуды, по обыкновению прокашлявшись и выпив горячего вина с пряностями, отправился спать, а наутро его нашли мёртвым — он лежал на постели, иссиня-бледный и холодный, руки были скрещены на груди, а цвет лица почти сливался с белизной рубашки. Судя по его спокойному лицу, он умер мирно, во сне, но Эжени и её мать это мало утешало.