Чтение онлайн

— Одержима? — насторожилась Эжени.

— По крайней мере, она так считает. Пару дней назад мать настоятельница наказала её за то, что Камилла дерзила ей, но она этого не помнит. Несколько монахинь видели её бродящей ночью по коридорам, но этого она тоже не помнит!

— Такое бывает, люди иногда ходят во сне, — заметила дочь.

— Но почему она не помнит того, что происходило днём? Другие послушницы просили её напеть неприличную песенку, которой она их научила, но Камилла не помнит, чтобы она пела какие-нибудь песенки! Другие люди говорят, что видели её говорящей или делающей что-то — чаще всего что-то неподобающее — но она не помнит этого! Камилла сказала мне, что она или сходит с ума, или в неё вселяется бес. Я с трудом отговорила её идти к матери Христине — она уже хотела во всём сознаться! Страшно подумать, что бы сделала мать Христина, которая и так девочку на дух не выносит!

— Но ты ведь не веришь, что в неё кто-то вселился? — Эжени спрятала письмо за корсаж и снова взглянула в окно — кусты по-прежнему источали свой пряный аромат, но садовника там уже не было.

— Не верю, — покачала головой Матильда. — Скорее уж она и правда сходит с ума, бедняжка! Я пыталась выяснить, не падала ли она с лестницы и не ударялась ли головой, но она не падала — или не помнит! Впрочем, синяков у неё как будто бы нет.

— Интересно, — протянула Эжени. — Я бы хотела поговорить с Камиллой, если, конечно, ваша суровая мать настоятельница разрешит.

— Тебя как будто больше беспокоит история этой девушки, чем дела твоей семьи, — недовольно заметила мать.

— Почему же? — возразила дочь. — Я примусь за поиски Корнелии, когда вернусь домой, и постараюсь быть очень осторожной. А пока я здесь, почему бы не помочь девушке, с которой происходит что-то странное?

— Я уже жалею, что рассказала тебе про Камиллу, — проворчала Матильда. — Чем ты можешь ей помочь, ведь ты не лекарь!

Эжени промолчала, и мать снова вздохнула.

— Хорошо, делай как знаешь. Ступай и постарайся поговорить с Камиллой. Ты ближе к ней по возрасту, возможно, тебе она доверится охотнее. А мне надо отдохнуть — разговор об этом проклятом письме вытянул из меня все силы, да и от запаха роз мне лучше не становится.

Попрощавшись с матерью, Эжени выскользнула из кельи и, не мешкая, направилась на поиски матери Христины. Настоятельница монастыря святой Катерины оказалась высокой дородной женщиной с мясистыми щеками, двойным подбородком и пухлыми пальцами, которые она переплетала на животе, глядя на собеседницу сверху вниз. Эжени с лёгкостью могла представить, как мать Христина бьёт своей тяжёлой ладонью по лицу провинившейся воспитанницы, и её вновь охватил страх. «Я — ведьма, я не должна бояться какой-то монахини, возомнившей себе невесть кем», — напомнила она себе, но боязни это не уменьшило.

Разумеется, Эжени не стала рассказывать историю о потере памяти. Она заявила, что её матери стало намного лучше в стенах монастыря, что она обрела покой и даже нашла сестёр по духу, одна из которых — Камилла Башелье, отчасти заменившая сестре Терезе дочь. И она, Эжени, хочет перед своим отъездом побеседовать с юной Камиллой, поблагодарить её за заботу о своей матери. Настоятельница пожевала губами, назвала Камиллу «дерзкой и непокорной девчонкой, самым подходящим сосудом для Дьявола», однако всё же разрешила повидаться с ней.

— Она сейчас в саду, собирает целебные травы, — сообщила мать Христина.

Эжени вышла наружу, прошла вглубь сада, любуясь розовыми кустами и вдыхая их аромат, и опустилась на скамью. Вскоре послышались лёгкие шаги, и раздался нежный голос:

— Мадемуазель де Сен-Мартен, вы желали меня видеть? Я Камилла Башелье.

Эжени вскинула голову и с удивлением узнала в стоящей перед ней молодой девушке ту самую темнобровую красавицу, которая целовалась с садовником. Теперь все её волосы были аккуратно убраны под платок, а большие глаза (при ближайшем рассмотрении они оказались озёрно-синими) смотрели настороженно.

— Присядьте, — Эжени похлопала по скамье рядом с собой. — Моя мать сказала, что вы с ней очень близки, что вы ей почти как дочь.

— Боюсь, сестра Тереза несколько преувеличивает, — Камилла склонила голову. — Она добра ко мне, только и всего, но она ко всем добра.

— И всё же вы доверяете ей, не так ли? — как можно мягче спросила Эжени. — Вы признались ей в том, что с вами происходит. В ваших провалах в памяти.

— Она сказала вам? — Камилла вздрогнула и подняла на собеседницу испуганные глаза. — Боже, зачем? Я ведь просила её никому не говорить!

— Не бойтесь, я не собираюсь рассказывать об этом другим монахиням или матери Христине, — заверила её Эжени. — Я всего лишь хочу знать, что с вами происходит. Другие говорят, что видели вас делающей что-то неподобающее, но вы этого не помните, так?

— Именно, — Камилла нахмурила свои соболиные брови и кивнула. — И ещё будто бы я брожу ночью по монастырю, но я никогда не ходила во сне, даже когда была маленькой! И пою непристойные песенки, которых никогда не знала! И спорю с сёстрами, и…

— И целуетесь с молодым садовником? — Эжени понизила свой голос до шёпота.

Краска сошла с лица Камиллы, глаза её широко распахнулись от ужаса, и она стремительно поднялась со скамьи.

— Кто вам… Как вы…

— Ах, значит, это вы помните? Не бойтесь, мне нет дела до ваших любовных историй, я не собираюсь раскрывать ваши секреты всем подряд. Но целоваться в розовых кустах прямо под окнами монастыря было очень неосмотрительно — любая монахиня могла вас увидеть. А что касается вашей потери памяти…

— Боюсь, мне больше нечего вам сказать, — Камилла Башелье обожгла её взором потемневших синих глаз, развернулась и зашагала прочь так быстро, что слабый оклик Эжени «Постойте!» потонул в тени сада и густом запахе алых роз.

Эжени вернулась в гостиницу уже под вечер — Леон даже начал переживать, раздумывая, что могло так надолго задержать её в монастыре. Разговор с матерью явно не принёс ей облегчения: напротив, она выглядела гораздо более печальной, чем до поездки к Матильде. Сбросив накидку и сняв перчатки, Эжени с усталым вздохом опустилась на стул и поведала Леону о своей беседе с матерью. В заключение она вытащила из-за корсажа письмо и протянула своему спутнику.

— Вот, прочитайте. Конечно, отец хотел сохранить это в тайне ото всех, но теперь, думаю, об этом можно забыть.

Леон, нахмурившись, вгляделся в забрызганные чернилами неровные строки. Дойдя до фразы «выбирать между своим и чужим, между долгом и любовью», он вздрогнул, и это не укрылось от глаз внимательно наблюдавшей за ним Эжени.

— Что такое, Леон?

— Ваш отец пишет то же самое, что сказала мне гадалка Сильвия, — пояснил бывший капитан, ещё больше помрачнев. — Он говорит, что ему пришлось выбирать между своим и чужим, между долгом и любовью. Точно так же мне предсказала цыганка!