Чтение онлайн

С недавних колхозных времён село считалось “неперспективным”. Хотя и разместилось оно не в низине, но влажная почва мешала нормальному разведению популярных овощей и фруктов. Местный неприхотливый народ приловчился, конечно, осушать примитивным дренажом землю-кормилицу, но для колхозного размаха чего-то не хватило: то ли средств, то ли желания руководства, то ли энтузиазма трудящихся. Тем не менее, несколько десятков деревянных домиков разной степени ветхости под крышами деревянными, шиферными и даже когда-то железными, выстроились вокруг изогнутой, холмистой дороги, образуя улицу. Дома с усадьбами, огороженными плесневелыми дощатыми заборами, с развесистыми яблонями, грушами и вишнями внутри, стояли просторно, поэтому улица была так широка, что по её центру уместилась цепочка болотистых луж. В них дотемна резвилась пернатая живность: утки и гуси. С ними миролюбиво соседствовали представители мелкого и крупного рогатого скота, как-то: коровы, телята и козлики с овцами.

Неказистая, не жалуемая Богом и властями деревня всё же имела в данный исторический момент свою достопримечательность, которая не только разнообразила унылое полуболотное существование, но и на одно время сделалась чрезвычайно популярной в некоторых слоях населения Квашеного и не только… Явилась “достопримечательность” в эпохальные шестидесятые годы двадцатого века в образе мальчика школьного возраста Матвея Кулябкина. Этого беспризорника подобрала на маленькой местной станции сердобольная Клавдия Ногова.

Потомственная “квашня”, как называли жителей села остряки-соседи, она слыла невезучей с детства. Родилась в момент, когда её мать доила корову. Неспокойная скотина чуть не наступила на крикливое существо, выскочившее из-под подола хозяйки. Когда крестили (церковь была далеко и усталого священника доставили в село гужевым способом) перепутали воду и беднягу окунули в ледяную колодезную купель. И так по всей жизни со всех сторон. “Отметина на тебе, видать, – говорил местный провидец, дед Евлампий. – Корову ту, при которой ты родилась, надо было зарезать, спалить а пепел среди двора закопать, во! – вещал старик.
– . А, так, преследует она тебя, рогатая…”

Как бы там ни было, но Клавдия и замуж не вышла: побоялась за будущее своих детей из-за коровьего проклятья. Всю молодость и зрелость положила на колхозных полях и на родительском заболоченном огороде. Братья-сёстры переженились и разъехались по свету, а она, из цветущей когда-то девушки, постепенно превратилась в высохшую, согбенную, простоволосую селянку с грубыми, заскорузлыми ладонями рук; обветренным, сморщенным лицом и грустными глазами. Однако, нерастраченные женские чувства нет-нет да просыпались в Клавдии и выливались наружу при виде всякого обиженного, обездоленного и неприкаянного. Когда похоронила родителей, дополнительно завела бездомных кошек, покалеченных собак, даже сыча с пораненным крылом.

В тот день Клавдия отправилась на железнодорожную станцию, что находилась в нескольких километрах восточнее села, за мешком муки. В дальнюю дорогу поехала на местном популярном транспорте – велосипеде. Споро преодолев сельские колеи, благополучно прибыла на место. Маленькая станция была для деревенских чем-то вроде промышленного и торгового центра. Здесь имелся не только магазин, в котором торговали всем, но и склады, тракторные мастерские, оплот государственной медицины – фельдшерский пункт.

Заняв очередь в магазине, Клавдия решила прогуляться по перрону. Тут и привлёк её внимание мальчик, явно свободного образа жизни, не обременённого родительским вниманием. У него были взлохмаченные волосы, не по росту неряшливого вида брюки, футболка (или рубаха с оборванными рукавами) и, как водится, грязное лицо и босые ноги “Может сынок какой-нибудь пропойцы? – подумала Клавдия. – Беспризорных детей у нас при социализме быть не должно: партия не допустит”.

Мальчик стоял возле почтового вагона и очень внимательно наблюдал, как ловко орудует погрузочно-разгрузочная электрокара. Когда водитель, закончив работу, слез с сиденья и подошёл к грузчикам, мальчик приблизился к машине и стал в неё заглядывать, изучая подъёмный механизм.

– Пошёл отсюда! – гаркнул, свирепо выпучив глаза, водитель, заметив движение мальчика.

Тот же остался невозмутимым и вдруг сказал:

– А я бы сделал по-другому! Если впереди поставить упорные пневматические лапы и слегка усилить подъёмник, то можно поднимать и перевозить груза больше в два раза как минимум!

– Я тебе подниму, я тебе усилю! – почему-то рассвирепел водитель и, оставив коллег, которые тоже начали возмущаться наглым оборвышем, кинулся к нему, махая руками.

Тот по-прежнему не спешил убегать, что вызвало оторопь у подбежавшего мужика. Однако, он взял ребёнка за “футболку” и резко толкнул. Не устояв на ногах, мальчик растянулся на асфальте.

– Задай ему, Боря! Обнаглела эта пацанва беспризорная! – поддержали грузчики расправу над малолетним и беззащитным человечком.

Тут и подоспела возмущённая Клавдия.

– И не стыдно дитя бить! Что же он тебе, верзиле этакому, плохого сделал? – гневно выговаривала селянка, помогая мальчику встать.

Водитель стушевался от такого резкого нападения на свою персону и убавил пыл. Только сам невинно пострадавший оставался по-прежнему невозмутим – очевидно, привык к такому отношению посторонних. Он сноровисто отряхнулся и, глянув чистым, умным взглядом на свою заступницу, сказал:

– Что они понимают в технике? Я им такую “рацуху” предлагал, а они…

Презрительно скривившись, он по-мужски махнул рукой, смачно сплюнул и медленно пошёл по перрону в сторону от станции.

– Подожди! – поспешила за ним Клавдия. – Ты наверное голодный – идём со мной…

Советский детдомовец-беглец остановился в нерешительности, помялся и медленным шагом вернулся назад, к доброй женщине.

Так Клавдия обзавелась то ли сыном, то ли помощником, то ли дополнительным немалым беспокойством. Но жизнь селянки с приходом беглого детдомовца Матвея Кулябкина резко изменилась. И в деревне стало не так однообразно…

Своих родителей Матвей не помнил. Единственно кого он смутно представлял, так это своего старшего брата, правда, образно, как что-то родное, близкое и самое дорогое. В памяти навечно осталась картинка: идут они вдвоём по шумному вокзалу, взявшись за руки, и едят яблоки. Брат свысока улыбается и быстро о чём-то говорит. Матвей вскидывает голову, слушая брата, и чувствует как легко и просто на душе, кажется, сейчас подхватиться и… взлетит! Но счастье кончилось быстро – им перекрыли дорогу дяди в форме, оторвали брата и разъединили навсегда, уведя плачущего Матвея к сердитой тёте. Где делся брат, он так и не узнал…

Потом был детдом. Не так уж и плохо жилось в этом государственном учреждении Матвею. Наверное отбыл бы он своё до конца, если бы не увлечение придумывать, изобретать. Вернее не само пристрастие к изобретательству, а учитель физики Леонид Павлович, который и разбудил в мальчике непомерный интерес к новому.

В кружок юных техников, организованный учителем, Матвей напросился во втором классе, хотя приём начинался с пятого. Уж очень мальчика поразил прибор для демонстрации разряда молнии, который он увидел, когда полюбопытствовал робко войдя в комнату “физиков”. Естественно, что Леонид Павлович вежливо выставил малыша… Тот пришёл на следующий день… Его опять выставили! Может и не взяли в юные изобретатели настойчивого ребёнка, если бы тот не принёс своё первое, самостоятельно сделанное устройство – прыгающую лягушку! Демонстрация механического животного даже бывалого учителя привела в изумление и лёгкое замешательство: как это удалось! Когда Матвей раскрыл свою идею, все поразились оригинальности и простоте замысла, основанного на обычной гибкой пружине. Так решилась судьба мальчика, которому дали кличку “Кулябкин”, в честь знаменитого русского изобретателя Кулибина.