Чтение онлайн

Так как Винсент не имел сколько-нибудь подходящей идеи, на реализацию которой он мог бы устремиться со всей пылкостью и порывистостью юной души, он вяло последовал примеру родственников, несколько поколений которых занимались торговлей картин. Примечательно, что это занятие чуть было не стало для молодого Ван Гога делом всей жизни. Однако юношу определенно погубила глубина отношения к работе, которую он выполнял. Словно муравьи, за которыми он любил подолгу наблюдать в детстве, Винсент подходил ко всему настолько основательно, что это всякий раз вредило ему в отношениях с более поверхностным, чем он сам, миром. Два стремления, проистекающих из глубокого детства, толкали Винсента к краю пропасти. С одной стороны, он с ранних лет в силу своей отчужденности все носил в себе и, подвергая тщательному анализу, делал свои собственные, порой противоречащие мнению окружающих, умозаключения. А с другой – подсознательное состязание с умершим братом превратило его в человека, если и не жаждущего всегда быть лучшим, то набрасывающегося на решение задач с яростной решительностью, присущей безнадежным неврастеникам. Именно поэтому Винсент, в отличие от других продавцов картин, часами изучал работы великих мастеров в музеях и имел относительно живописи собственное мнение, вряд ли способствовавшее успешной торговле, – ведь покупателями по большей части являлись серые обыватели, которых нужно было торпедировать напором энергии искусного продавца, а не поражать глубоким пониманием живописи. Однако наряду с таким цельным подходом к работе Винсент оставался необычайно впечатлительным и внутренне податливым – об этом свидетельствуют его оценки полотен, когда часто неизвестных и не слишком талантливых живописцев он превозносил и противопоставлял пленительным краскам мастеров. Винсент готов был верить лишь себе, но одним из основных чувств, которые Ван Гог вынес из своих походов по галереям и художественным выставкам, было охватывавшее его лихорадочное состояние трепета и восторга перед увиденными образами, собственное понимание глубины мазков на полотнах и их связь с внутренним миром сотворившего эти полотна человека.

Винсент слишком быстро осознал, что взялся за явно нелюбимое дело – похоже, творческая составляющая внутри него уже была достаточно сильна и начинала безудержно рваться наружу, напрочь вытесняя коммерческую. Толчком же к принятию решения стали неудачные любовные переживания, подтолкнувшие его к окончательному отказу от карьеры торговца. Отвергнутая любовь, которую легко переживают менее впечатлительные и более экстравертированные молодые люди, сломила Винсента и усилила его отторжение от общества. Он судорожно искал новое ремесло, которое, с одной стороны, было бы духовным и позволяло бы жить в себе, а с другой – максимально приближало его к творчеству. В возрасте двадцати трех лет после тягостного решения он писал брату: «С чего теперь я должен буду начать, мне, право, неясно». Отец-священник и мать-домохозяйка, с которыми духовная связь была давно и безнадежно потеряна, не могли указать запутавшемуся юноше сколько-нибудь важный в его понимании путь, окружение как таковое вообще отсутствовало. Именно возрастающее желание самому создавать наряду со смутным чувством вины перед разочарованными родителями привели Винсента к мысли стать проповедником, пока он не окунулся в религию и не потянул этот перегруженный воз со странным упрямством вола, пока все его естество не начало сотрясаться от лживости и показной бравады религиозного.

Совершенно очевидно, что крайности, в которые впадал будущий художник при обретении каждой последующей микро-цели-идеи, позволяли ему в короткий срок разобраться в их сути и отказаться от решения реализовать какую-либо из них. Удивительно тонкое восприятие, которое присутствовало у будущего мастера из-за ранних детских переживаний и вынужденного одиночества, с силой выпущенного пушечного ядра толкало его на поиск все новых идей, которые могли бы стать достойными заменителями друзей и любви, а также удовлетворить его чувствительность, заставить забыть про душевные крушения, которые он уже пережил. Эта необычная чувствительность, переполнявшая Ван Гога в течение всей его жизни и выливавшаяся то в беспрерывные потоки писем родителям и брату, то в сумбурные, мало поддающиеся логике решения, во многом определила всю его судьбу.

В двадцать пять лет Винсент все еще не определился относительно своей миссии, но уже с уверенностью провидца отвергал устоявшиеся критерии и не считал необходимым полагаться на учителей. Примерно в этом же возрасте он сознательно начал выполнять первые эскизы, причем не по требованию наставников, а в порыве собственных желаний. Он все еще искал свою дорогу.

Еще несколько лет было потрачено в мучительных, отчаянных поисках себя: пытаясь то работать приказчиком в книжной лавке, то получить образование богослова, то стать миссионером, Винсент пребывал в состоянии ожесточенной внутренней борьбы. Итог всякий раз был одинаков: все заканчивалось жуткими разочарованиями и полным смятением. Работая в книжной лавке, Винсент посвящал время приобретению знаний, а не торговле; на богословских занятиях он часто ловил себя на непроизвольной тяге к рисованию, а нищета и горе шахтеров, которым он пытался нести слово Божье, потрясли Ван Гога настолько, что вкупе с чванливыми религиозными наставниками, не захотевшими понять его самоотверженность при исполнении миссии, навсегда отвратили его от Бога. Правда, одно приобретение этого печального периода жизни Винсента Ван Гога было неоспоримым: скованный окаменелым льдом фрустрации, находясь на грани душевного срыва, он нашел спасительный выход для своей туманящейся психики – рисование. Это освобождало мозг от мрачного напряжения, одновременно наполняя существование таинственным и умиротворяющим смыслом.

Именно в жестокой атмосфере угольных копей под Брюсселем он сознательно приступил к овладению мастерством художника, а свою комнатку проповедника превратил в мастерскую. На двадцать седьмом году жизни Винсент начал переосмысливать свою роль и снова решился изменить цель своего пребывания на земле. Но его жизненная стратегия при этом оставалась прежней – работать с утра до ночи, предаваясь делу с маниакальной страстью сумасшедшего. Идея посвятить себя искусству все больше овладевала им, заполняла, как чистый воздух, прибывающий через открытое окно некогда наглухо закупоренной комнаты. Сыграло тут свою роль и ободрение со стороны некоего священника Питерсона, время от времени писавшего акварелью. Надо отметить, что Ван Гог с самого начала своей сознательной деятельности больше делал ставки на книжные авторитеты, чем на живых людей. Он беспрерывно «подпитывался» учениями философов и мудрецов, что позже сыграло значительную роль в формировании художника-отступника. Мысленно Винсент ставил себя в один ряд с мессиями – он всегда жаждал очень больших высот, его раздражала даже сама мысль о жизни смиренного обывателя с пресным набором мирских потребностей. Теперь же потерянная было вера в себя начала медленно возвращаться – вулканическая энергия жизни нашла свой спасительный кратер. Но все-таки вспышки депрессии, вызванные по большей степени неспособностью Ван Гога найти баланс между внутренним душевным состоянием и его внешним выражением, преследовали его всю жизнь, словно неутомимая зловещая тень, от которой не избавиться.

Лишь с приближением к тридцатилетнему возрасту, в котором Винсент, по его собственному признанию, уже чувствовал себя стариком, он нащупал ту нить, которой суждено было переродиться в великую идею и дать жизнь новому титану. Немалую роль в принятии Винсентом решения сыграл визит брата, который был едва ли не единственным родным существом на протяжении всей жизни художника-мучен и ка. Уже несколько раз ошибавшийся с выбором, Ван Гог опасался новой ошибки, и ему нужна была поддержка, немного ободрения именно в самом начале нового пути. Он знал наверняка, что такой поддержки он никогда не получит от родителей, относившихся к нему как к болезненному, несчастному существу, не оправдавшему их надежд. Семья становилась все более чуждой. Но только не брат Теодор. Он был единственным другом детства и остался им почти до последнего часа Винсента, и чем больше трудностей выпадало Ван Гогу, тем более ответственным был чуткий Тео. Он прибыл незамедлительно.

Безоговорочно одобренная братом, это действительно была обрамленная в четкие рамки идея, окончательное и бесповоротное решение жить. «Мне кажется, что я страшно богат, но не деньгами, а тем, что я нашел свою работу, что у меня есть что-то, чему я отдаюсь и сердцем и душою, что наполняет мою жизнь содержанием и смыслом», – цитирует письмо тридцатилетнего восторженного Ван Гога Антон Ноймайр. Действительно, испытывал ли кто-нибудь еще столь трепетную радость от одного только принятия решения? Ликование будущего художника лишний раз свидетельствует о том, что для Ван Гога определяющим был выбор идеи – в собственной воле для ее реализации он не сомневался.

Принятие решения на борьбу является ключевым моментом жизни будущего гения, ибо предполагает разработку стратегии и тактики продвижения к цели. И безусловно, испытание собственной воли. «Всякий сам назначает себе цену, и мы велики или малы, смотря по собственной силе воли», – справедливо заметил Смайльс. Действительно, момент принятия решения является фактической взвешенной оценкой себя и своих амбиций. Те, кто сомневались в себе, обычно проигрывали. Возможно, что проигрывали и те, кто назначал себе слишком высокую цену, – о них история молчит. Но совершенно очевидно, что сокрушительных жизненных побед достигли лишь те, кто отваживался очертя голову броситься в водоворот яростной борьбы. Это те, кто никогда не сомневался в себе и в собственной силе воли.

Фактор психологической установки прямо связан со способностью любого человека активно и целенаправленно действовать. Он чаще других оказывался решающим в жизни любого не только гениального, но и просто добившегося успеха человека. «Наша беда не в неграмотности, а в бездействии», – заметил по этому поводу Дейл Карнеги.

Действительно, наибольшим отличием гения от обыкновенного человека является его необъяснимое и, казалось бы, сверхъестественное и даже какое-то фатальное стремление к достижению цели. Настоящие титаны всегда поражали неиссякаемой энергией, работоспособностью, граничащей с патологической душевной болезнью. Но для них, как ни для кого другого, было очевидно: главной переменной в формуле успеха является то, что удается сотворить за предельно короткий период человеческой жизни.

Потому недоступные для понимания остального мира в своем остервенелом и упоительном движении к цели, они часто были отвергнуты современным светом. Но став изгоями, многие из них осознавали, что это и есть плата за бессмертие. Еще при жизни титаны взмывали в небеса и жили в воображаемом, ими созданном и несуществующем мире, презирая плотские усилия тех, кто сопровождал их эпоху. Все они стремились к одному – обогнать время. И тем, кого впоследствии назвали гениями, это удалось.

Уже работая в мастерской своего учителя Андреа Верроккьо, Леонардо, как утверждает биограф итальянских художников эпохи Возрождения Джорджо Вазари, умел выступить в роли искусного помощника и порой придать раскрываемому образу даже больше колорита, выразительности и чувственности, нежели сам мастер Верроккьо. Так, к примеру, произошло с работой «Крещение Христа», где еще молодой Леонардо выполнял небольшой фрагмент в виде ангела. Практически после этой работы и учитель, и ученик осознали, что их дороги очень скоро должны разойтись, так как рождение нового мастера произошло и никто из двоих не желал и не мог сдерживать его неизбежного полета.