Чтение онлайн

«Сдерживайте себя, чтобы быть сильным» – это наставление старого профессора Ритчля из Лейпцигского университета Ницше запомнил на всю жизнь. Именно поэтому преподавание в Базеле с самого начала было лишь идеальной базой для развития более глубоких намерений. Кафедра, доверенная молодому ученому, превратила Ницше, как он сам выразился, «из блуждающей звезды в звезду, прикрепленную к небесному своду». Новоявленный профессор первое время не отказывался от волнующих и льстящих его самолюбию поручений: он без колебаний берется за внезапно предложенный курс риторики, тут же обещает участие в проекте нового обозрения, учрежденного его любимым учителем по Лейпцигскому университету профессором Ритчлем. Все это неимоверно отвлекает и не дает сосредоточиться, хотя идея уже вызрела. С еще большей силой и неотвратимым стремлением познания Ницше обращается к истории, снова и снова перелистывая страницы вековых творений, чтобы яснее представить себе настоящее и научиться видеть главные симптомы будущего. Почти все его будущие работы стали глубоким синтезом античного, к которому Ницше относился как к наиболее глубокому и самому откровенному периоду человеческой эволюции. В конце концов, это оказалась гигантская по замыслу и непревзойденная по смелости работа – синтезировать опыт древности и извлечь из него уроки для будущего.

Чтобы не отвлекаться на мирскую суету, Фридрих Ницше вообще не читает газет. Он живет, словно ангел, бестрепетно взирая с высоты на суету человечества и его страсти. Не захватывает молодого ученого и война – единственное спасение от суеты одинокий искатель видит в затворническом уединении. В захватывающей и всепоглощающей силе тишины он усматривает едва ли единственную возможность сосредоточенного и наполненного энергией свободы творчества. Правда, со временем переживания молодости все же взяли верх над едва выкристаллизовавшейся идеей, и рождающийся философ-мистик принял кратковременное участие во Франко-прусской войне. И даже неожиданно зажегся ложными символами патриотизма, манипулирующими во время истребления человеком себе подобных. Однако очень скоро его великие современники Рихард Вагнер и Яков Бурхардт, ставшие благодаря исключительным стараниям самого Ницше близкими друзьями, остудили его невесть откуда взявшийся пафос и опьянение проблемами нации и патриотизма.

Несмотря на патологическое влечение к одиночеству, в молодые годы Фридрих искал возможности общаться с теми, кто был способен свободно и страстно мыслить, отвергал шаблонность и мог дать подпитку еще трепещущей ницшеанской мысли. И Вагнер, и Бурхардт, и профессор Франц Овербек еще могли скорректировать направления усилий пылкого и горячего темперамента революционно настроенного Ницше. Последний же был чрезвычайно настойчив, хоть и соблюдал все тонкости внешнего такта и предупредительности. Он неизменно сам избирал себе круг людей для общения и никогда не отходил от принципа. С детства Фридрих привык быть центром вселенной и не имел намерений отказываться от внушений и самовнушений раннего периода своей жизни. Только в этом кругу избранных, чувственных и близких людей профессор-филолог осторожно «обкатывал» свои новые постулаты, созревавшие в его беспокойной голове. А смелые и даже безумные формулы жизненного бытия рождались под прессом сверлящих его мыслей: с каждым днем работа в университете все меньше беспокоила Фридриха, а бесконечные прогулки в полном одиночестве он стал посвящать тщательному синтезу устоявшихся философских истин.

В двадцать семь лет, не без благословения и помощи Рихарда Вагнера, все больше игравшего в жизни университетского профессора роль ненавязчивого наставника, молодой ученый издал свою первую книгу – конгломерат философии, истории и филологии. Несмотря на ободрение друзей, для широкой публики она осталась непонятой. А для самого Ницше – первым мучительным провалом и первым жестоким разочарованием. Он начал грубеть – с того часа большую часть времени он становится сосредоточенно мрачен. Нет, он нисколько не раскаивался, ибо написал горделивые строки о том, что «книга мирно совершит свой путь через течение веков, так как многие вечные истины сказаны там мною впервые и, рано или поздно, они будут звучать всему человечеству». Но удар был настолько тяжел для честолюбивого автора, жаждущего внешних проявлений успеха, что он даже слег и на некоторое время прекратил лекции в университете.

Но даже к тридцати годам Фридриха Ницше все еще посещают сомнения в правильности выбранного пути – временами даже «жизнь становится для него тяжелым бременем». Хотя это скорее не сомнения в направлении, а первые издержки одинокого нервного существования, первые результаты жесткого отношения к себе и обществу. В окончательном уходе философа из университета, последовавшем еще через некоторое время, скрыт самый обжигающий психологический символизм – в течение нескольких лет ощущавший постоянно растущее бремя внутренних противоречий из-за откладывания «настоящей» работы, кажущейся ему особенно важной, Ницше вместе с нелегко давшимся решением отойти от преподавательской деятельности почувствовал и некое облегчение – с того момента он окончательно и бесповоротно принадлежал лишь своей идее – гнетущей и пожирающей его душу и плоть. Этот процесс психической трансформации сопровождался такими тяжелыми приступами меланхолии, душевной слабости и упадка, что Ницше со своей хрупкой чувствительностью с трудом преодолел его. Впрочем, вся его диковатая жизнь никогда не была последовательной и состояла как раз из воображаемых падений на самое дно человеческого бытия и неожиданных возвышений на волне нового взрыва воли к жизни над душевной слабостью, во время которых он выплескивал неблагодарному миру «в лицо» все новые и все более жестокие откровения. Но решения рвать обольстительные и сладкие путы отлаженной, как хорошие швейцарские часы, светской жизни, сулящей безмятежную обеспеченность и спокойствие, являются прерогативой лишь великих искателей, лишенных покоя демонов, готовых бросить на плаху все ради единственного мига победы. Их критериями оценки жизненного пути всегда являлись мгновения и вечность, удаленные по значению как звезды, но такие же родственные по яркости и притяжению. Слабый, унылый и жутко одинокий, Ницше-изгой решился быть упрямым до конца – такое поведение диктовала ему его идея. Он должен был разрушить сам себя, чтобы потом заново родиться новой личностью, по твердости духа подобной кристаллу алмаза, и дать еще совершенно невиданный по яркости свет этому заблудшему, покорному и потерявшемуся в дебрях собственной слабости миру обывателей. Он сказал себе, что своей словесной мозаикой должен затмить солнце – хотя бы на миг. Ницше свято верил, что способен на это, иначе никогда не взялся бы за такую работу.

Пребывание в университете явно не вписывалось в жизненную концепцию профессора Ницше, причем зная об этом с самого начала своей академической деятельности, он, если бы не испытал острой обжигающей боли первого поражения, не исключено, тянул бы университетскую лямку сколь угодно долго – ведь надежда на кафедру связывалась с трибуной, открывающей врата к самому благородному, критическому и одновременно податливому разуму. Но Ницше горько ошибся, а терять время дальше не имело смысл. Словно подгоняемый невидимым бичом, щелчки которого периодически улавливало его чуткое естество, Ницше очень спешил. Что касается его отношения к ученым, то даже за первые три года преподавания он еще больше укрепился в мысли, что академические звания и должности сами по себе бессодержательны и пусты и, означая в конечном счете полный нуль, предназначены лишь для воздействия на психику слабых духом. Задолго до своего тридцатилетия Ницше собирался «ткнуть немецких ученых в такие вещи, о которых не имеют понятия их подслеповатые глаза». И все-таки тут он еще долго шел на сделку со своими убеждениями – ведь это были средства к существованию. Лишь после десятилетия преподавательской работы ученый решился на окончательный разрыв, получив при этом пенсию в три тысячи франков.

Однако постепенно Фридрих Ницше пришел к потрясающему выводу – его творчество может быть предназначено лишь для избранных – он устремился в такие дали, что неподготовленная рафинированная публика современного общества никогда не сможет подняться настолько высоко, чтобы можно было понять полет его безудержной дерзкой мысли. Ницше выдержал и этот удар. Отказавшись от желания доказать высшую мудрость всем, он отнюдь не отказался доказывать. Он твердо решил, что его жизнь должна быть подобна яркому пламени, а не тусклому тлению. Заключив, что «мыслитель не нуждается в аплодисментах», Ницше решил двигаться дальше своей абсолютно одинокой, еще не изведанной дорогой. Что она ему принесет? Великую славу или великие разочарования? Он был готов и тому, и к другому.

Он не сумел приобрести учеников, последователей или даже просто сторонников. Немногочисленные друзья все меньше понимали Ницше, и их ободрения скорее были авансом моральной поддержки, выданным в надежде на то, что этот заблудившийся в своих необузданных сентенциях станет когда-нибудь на путь истинный. Что означает – будет как все. Но Фридрих Ницше уже бросил вызов всему миру, и в нем не было и тени сомнения относительно своего феноменального превосходства над остальными людьми. Вместо того чтобы сломаться, перестать извергать из своего внутреннего естества все новые загадочные утверждения, он зажегся жаждой раскрыть глаза безумному и слабому поколению, начал отождествлять себя с мессией. Словно гипнотизер, Ницше истязал свое сознание, заставляя думать о себе как о великом. И в этом заключалась его самая удивительная победа, и в то же время самая страшная проблема человека-одиночки, позже переросшая в безумие.

Продолжая в жестоком темпе работать над синтезом древних культур, Ницше пережил еще одно потрясение, касающееся его представления о собственной миссии: он осознал, что как философу ему не суждено испытать земную славу – ведь ни один из великих философов древности не сумел увлечь целый народ. В который раз Ницше пересмотрел свою жизненную платформу – ему необходимо было принять окончательное и уже бесповоротное решение: стать великим, но безвестным мыслителем современности или искать более земной путь. Победили знания – уже созревший сказать миру нечто значительное не может отказаться сделать это в пользу осязаемого, но химеричного комфорта во время своего кратковременного земного пути. Ницше был готов к тяжелым испытаниям судьбы. Он решился противопоставить им зарождающуюся новую философию воли и силы – он знал, что рано или поздно эта философия одержит победу над обывательщиной и варварством. Ницше в который раз убедил себя, что готов заплатить за торжество своей идеи любую цену.

И началась безумная работа на износ. Она прерывалась лишь тогда, когда истощенный жутким напряжением мозга, усиливавшимся одиночеством Ницше начинал корчиться от болей в голове, глазах и желудке. Лишь когда ослабевающий организм отказывался подчиняться мыслителю, он на время прекращал свой авантюрный и очень рискованный поиск. В пути странного философа не было места ничему другому, кроме работы. Он исключил из своей жизни все возможные блага. Женщины не вдохновляли его, и, по всей видимости, он сумел направить силу своего либидо на достижение духовного удовлетворения. И хотя сквозь истерический язык его полубезумных писем часто прорывался мотив семьи, он, очевидно, жалел для этого свой энергии и времени, а может быть, с какого-то времени просто осознал, что не сможет полноценно общаться с женщинами – просто и обывательски. Ведь даже с близкими по духу друзьями общаться он так и не научился. Кроме того, подсознательно он осознавал, что это противоречило бы его ореолу великого мученика, приземлило бы его взметнувшийся ввысь непостижимый образ и сделало бы простым смертным. Он же собственноручно выткал себе ореол святого, героически страдающего ради будущих поколений. Чем дальше он шел, тем острее было чувство утраты спасительной связи с миром и тем больше он ощущал, что возврата нет.

На фоне все большего отчуждения от людей происходит неизбежное отдаление, а затем и полный разрыв с Рихардом Вагнером, которого Ницше втайне чтил, как своего учителя. Главная психологическая причина ухода из-под покровительственного крыла могучего гения композитора крылась в собственном росте ученого. Почувствовав свою внутреннюю силу и осознав, что он сам сможет высказаться, Ницше стал раздражаться неизменно растущим количеством поклонников Вагнера. И уж, конечно, он не мог позволить себе быть «одним из»… Болезненное тщеславие толкало Ницше, полубольного и почти всегда несчастного, на героические одинокие пробы, направленные в ту же сферу, что и усилия его учителя, – на нахождение алгоритма изменения общества, запутавшегося в своих целях и средствах. Более того, чем ярче был триумф Вагнера, тем больше страданий это причиняло Ницше, тем больше он впадал в отчаяние. И проблема здесь не только в необузданном честолюбии Ницше – он осознавал, что с величием Вагнера угасает его возможность общаться с этим человеком, ибо он, Ницше, считая себя гением такой же величины, согласился бы только на равные отношения. Но какие могли бы быть равные отношения между двумя гениями, один из которых находился в зените славы, а второй был лишь непризнанным экзальтированным искателем Истины. И Ницше сознательно сделал себя отверженным – он не мог позволить себе играть отводимую ему роль второго. То, что Ницше воспринимал Вагнера как соперника в философии, – факт, который признал сам ученый. Ницше не мог простить своему учителю невероятного успеха при жизни, предназначавшегося ему самому. После разрыва с Вагнером и практически до конца своей сознательной жизни Ницше подчинил свою деятельность доказательству того, что именно он является великим философом, а однажды обронил своему другу-музыканту фразу-напутствие: «Побеждайте Вагнера-музыканта, как я хочу победить Вагнера-философа». Это обстоятельство, среди прочего, подтверждает великую роль соперничества и фрустрации в процессе появления гения. У Леонардо был Микеланджело, у Юнга – Фрейд, у Ницше – Вагнер… Жажда доказательств гнала Ницше вперед лучше любого попутного ветра и заставляла преодолевать слабость тела и болезнь духа. Его герои были всегда контрлицами самого мыслителя – он наделял их теми качествами, которые были его жгучей проблемой, и в этом также была самовизуализация, помогавшая играть роль до конца и выживать.