Чтение онлайн

В этот период своего становления художник, которому едва исполнилось двадцать, работал с неослабевающим усердием, чрезвычайными тщательностью и последовательностью. Сознание Леонардо не упустило, что огромная плеяда художников-ремесленников буквально грибным семейством вырастала на фоне новых исторических условий, и детский, уже несколько приглушенный, но еще сверлящий комплекс ущербности привел его к ясному пониманию необходимости выделяться из массы по большей части поверхностных искателей счастья, избравших для продвижения своего ремесла кисть и краски. Душевное смятение, внутренняя дисгармония и страстное желание изменить отношение к себе остального мира толкали Леонардо на поиски чего-то такого, что могло бы стать решающим штрихом, отделяющим его от остальных. Задавая себе гораздо больше вопросов, чем окружающие его живописцы-ремесленники, молодой художник начал искать собственный неповторимый стиль. Нужна была изюминка, глубина, отражающая нечто новое и еще не познанное, основанное на всеобъемлющих знаниях Человека и Природы. Уже начиная осознавать грань, за которой ремесло приобретает формы искусства, Леонардо твердо решил преодолеть эту высоту. Становясь истинным исследователем, он с пылкостью влюбленного ударился в поиск собственного искусства, основой которого должны были стать глубокие знания. Однако отсутствие базового образования привело начинающего живописца к сознательному и очень четкому решению – самостоятельно приобрести недостающее, опираясь больше на результаты анализа собственных наблюдений, чем на опыт предшественников, который можно отыскать в книгах. Леонардо да Винчи всегда отдавал предпочтение своим собственным изысканиям, хотя часто не брезговал интеллектуальными приобретениями человечества. Он все поддавал сомнению и искал собственных доказательств относительно любого, даже устоявшегося и принятого миром утверждения. Сомнения и поиски собственного пути в решении любой задачи – качества, неизменно сопутствующие удаче.

Отвержение авторитетов у Леонардо-исследователя уходило корнями во внутренние проблемы, порожденные несчастливыми детством и юностью: желая стать самостоятельным кристаллом и будучи невозмутимым гордецом, что, без сомнения, являлось сверхкомпенсацией внутреннего чувства ущербности, он частью не знал, к каким источникам обратиться, частью не мог их осилить из-за незнания языков, а частью не желал слышать о каких-либо авторитетах, страшась оказаться в положении невежды. Кроме того, по меткому замечанию Фрейда, обхождение без авторитетов для Леонардо связанно еще с одним штрихом его детства: он был способен на это благодаря тому, что научился обходиться без отца, отказавшегося принимать участие в его судьбе. Едва достигнув возраста Христа, Леонардо да Винчи пришел к выводу о верховенстве восприятия или эксперимента как основы опыта. Его знания не были просто накопительством – он добывал их тяжелым скорбным трудом, как будто трудился в каменоломне, и использовал все без остатка для продвижения творчества на новый, более искренний и обескураживающий уровень. Лишь жуткая страсть постичь и передать постигнутое, перенеся духовное понимание мира на материальную основу, давала страстному искателю новые грандиозные импульсы, служащие пищей для его необыкновенной формы фанатизма.

Вырабатывая почерк живописца, он кропотливо испробовал большинство существующих способов нанесения рисунка: уголь, серебряный карандаш, темперу… Все более углубляясь в анатомию для совершенного понимания строения человеческого тела и его изображения в одежде, Леонардо изготавливал модели фигур, которые облачал в пропитанные глиной тряпки. Мимо внимания страстного ученика не проходило ничего: он с тщательностью запрограммированной машины анализировал жесты, мимику, изменение осанки людей с возрастом – все то, что остальным часто казалось несущественными мелочами. Леонардо почувствовал великую связь между внутренними порывами и внешними жестами, движениями конечностей; его понимание языка тела было настолько точным и ясным, что он мог бы описать поведенческие закономерности тех, чьи фигуры и лица запечатлевал на своих полотнах с фотографической точностью. Он, бесспорно, двигался глубже, мягче и обширнее, чем его известный учитель. Он пытался забраться в самую суть, достичь корня и ответить на те вопросы, на которые мастера-современники еще не знали ответов. Хорошего художника не бывает без философии – философия же Леонардо да Винчи настолько опередила мировоззренческие стандарты его века, что ответ на этот феномен может быть лишь один – своему уникальному проникновению в глубь Человеческого мастер обязан исключительно своим самоотверженным поискам. Уже к тридцати пяти – сорока годам его жизнь приобрела такую форму, при которой не остается ничего для мирского счастья и все становится подчиненным счастью познания и победы над собой.

Небезынтересным является тот факт, что во время сложного шествия к своему художественному образу и уже по достижении определенных успехов один заказ – на «Поклонение волхвов» (от монаха Сан Донато) – Леонардо получил благодаря посредничеству отца. Даже в период, близкий к становлению, в нем продолжала жить сжигающая боль оставленного без любви ребенка, все еще жаждущего получить ее. Леонардо, как в детстве, все так же с вожделением искал возможности заполнить болезненный вакуум.

Обескураживающая искренность и бесконечная сентиментальность, пронизавшая все его творчество, была скорее всего следствием этой неугасающей внутренней боли и бегства к искусительным воздушным иллюзиям побед великого и выстраданного над мелочностью обывательщины. Леонардо поначалу не мог не верить, что своим самоистязающим творчеством он приносит себя в жертву для всего человеческого рода и будет рано или поздно им высоко оценен, но время и познание человеческой натуры убедили его, что лишь немногие будут способны ответить ему такой же любовью, какую он сам бросил к ногам человечества.

Главный перелом в душе живописца произошел в течение десяти лет после своего двадцатилетия, когда буря смятения и внутреннего натиска сменились совершенным спокойствием, ставшим главным козырем. В этот период Леонардо да Винчи пишет целую серию блистательных полотен, среди которых ставшие бессмертными «Благовещение», «Мадонна Бенуа», «Мадонна Литта» и оставшаяся недописанной, но уникальная по глубине работа «Поклонение волхвов».

С внутренним переломом и приближением тридцатилетия у художника появляется стойкое желание покинуть родную Флоренцию и начать новую жизнь. Скорее всего, такой поворот в жизни Леонардо обусловлен окончанием периода творческой зависимости и начало собственного пути в живописи. Некоторые исследователи, правда, считают, что это связано с разочарованием в любви. Вполне возможно, учитывая найденные записи о воздыханиях молодого мастера. Но так же верно, что места для женщин в сердце Леонардо было несоизмеримо меньше, чем для творчества. Поэтому скорее всего истинные причины отъезда – в первом серьезном творческом поражении, которое художник впервые испытал в этот период. Речь идет о том, что как раз в этот период происходил отбор лучших живописцев для росписи Сикстинской капеллы, и Леонардо не попал в список избранных. В то время как для работы были приглашены художники, которых Леонардо знал лично и которых не считал более одаренными, чем он сам: Боттичелли, Гирландайо и Перуджино. Самолюбие Леонардо было ущемлено настолько, что он некоторое время даже ушел в изучение музыки и создание музыкальных инструментов. Потом таких земных поражений, связанных с непониманием его устремлений, в будущем еще было предостаточно, и с каждым новым толчком-отторжением связь Леонардо с миром становилась все тоньше, но его вера в себя неизменно крепла, появлялось желание действовать, однако не для современников. Леонардо научился не воспринимать человеческие укусы, имеющие чуждую ему меркантильную природу.

Однако конкуренция всегда являлась исключительным стимулом, и особенно для сильных и терпеливых людей. И в жизни великого живописца создание им оригинальной лютни в конце концов также сыграло судьбоносную роль – его рекомендовали влиятельному в Милане вельможе. Подыгрывал ли Леонардо современному ему обществу? Бесспорно. Живя в невообразимом, возведенном своим могучим пламенным воображением мире, с одной стороны, абсолютно недоступный для окружающих – с другой, Леонардо очень даже нетвердо стоял ногами на земле, был легко уязвим и находился в глубокой зависимости от сильных мира сего. Он вынужден был следовать светским правилам еще и потому, что именно эти короли, герцоги, высочества и превосходительства, которых мастер в душе презирал, были способны оградить его от внешних мирских потрясений и отвлечения от того, что он определил своей главной миссией. Именно поэтому Леонардо, не благоговея перед придворной камарильей и слегка напуская на себя таинственности, настойчиво обещал им «приоткрыть некоторые секреты, постигнутые благодаря долгим и тщательным упражнениям».

Порой он действовал с просто блестящим использованием законов психологии, пытаясь завоевать свое место под крышей этих знатных и всесильных вельмож. Многие недоумевают, почему, посылая письмо правителю Милана с просьбой взять его на службу, Леонардо предлагает себя прежде всего в качестве опытного конструктора военных машин, создателя огнеупорных сооружений, архитектурных новинок, а уже потом – в качестве скульптора и художника. Причем прекрасно осведомленный относительно желания миланского правителя водрузить огромную конную статую своего отца, Леонардо, не мешкая, среди прочих осторожно предложил ему эту услугу. Другими словами, художник в поисках спокойного и недостижимого для грубого вмешательства пристанища для своего творчества просто перечислил все то, что хотел услышать и чего, собственно, искал герцог, причем назвал в порядке потребностей герцога, а не в порядке своих собственных желаний и интересов. Расчет мастера попал в десятку, и он добился тактической цели – работать некоторое время над своими собственными задумками, пребывая в состоянии полнейшего спокойствия и отрешенности от суетливой возни реального мира. Несмотря даже на то что порой его сильно отвлекали, беззастенчиво поручая подготовку эффектных пиршеств, разработку пышных костюмов для придворных дам и реализацию еще многих сумасбродств камарильи. Становясь известным в придворных кругах именно благодаря способности организовывать фантастические зрелища, сам ученый не придавал им практически никакого значения – его мозг был занят глобальными проблемами…

Его центростремительные чувства и непрекрагцающееся желание творить ничуть не изменились даже в период мрачного нашествия эпидемии чумы, когда страх и смятение обуяли всех, даже его богатого и властного покровителя Людовико иль Моро. Единственное, что заставило отвлечься и задуматься, – бессилие врачей. Оно же, очевидно, и подтолкнуло Леонардо к более скрупулезному изучению природы человека: его физического строения и его страстей. Как с ножом анатома Леонардо внедрялся в неведомые глубины человеческих тканей, так и пытливым, проницательным, порой фотографическим взглядом он фиксировал тайны оборотной стороны человеческой души. Он пытался воссоздать для себя цельный человеческий образ и так потом перенести его на полотно – в этом заключалась немыслимая и непредвиденная сила его могучего творчества.

Леонардо почти всегда был недоволен собой, и это сжигающее чувство толкало его на новые продолжительные поиски, которые не прекращались до самого смертного часа мастера. Именно после отъезда из Флоренции живописец приблизился к свойственному ему впоследствии почти божественному умиротворению – состоянию, близкому к полной отрешенности от существующего мира, состоянию глубочайшей силы таинственного и великого покоя внутреннего духа. Именно эта сила увела его от мирских волнений и напрочь лишила жажды земной славы. Чем дальше он шел, тем меньше ему хотелось что-нибудь кому-то доказывать – он был справедливо уверен в том, что удаляется от ныне живущих настолько далеко, что нет смысла что-либо объяснять, поскольку все равно не поймут… Мастер да Винчи становился мыслителем, посылающим свои энергетические импульсы, заложенные в его творениях, далеко за пределы эпохи Возрождения. Кроме того, именно в этот период он благодаря смелому проникновению в недра философии обнаружил свою несовместимость с религией, а это уже просто надо было скрывать.

Хотя, если быть до конца откровенными, стоит признать, что художник, начав зарабатывать деньги, не избежал мимолетных мирских желаний, таких, например, как щегольство модной одеждой. Но это была не просто дань времени или капризы молодости – корни таких не свойственных образу Леонардо поступков снова уходят в искалеченное детство – слишком сильно было гнетущее томление увидеть себя полноценной частичкой общества и продемонстрировать это окружающим. Однако позже мастер почти полностью освободил свое сознание от этого комплекса, так же как и сумел излечить свой дух от мировоззрения и страстей, присущих среднему, или просто цивилизованному, человеку своего времени.

Леонардо работал медленно и основательно – работа поглощала его целиком, так, что он жил ею. Это была другая жизнь, отличная от реальной, и для мастера было слишком тяжело возвращаться в шероховатый мир грубой и негармоничной действительности. Медлительность часто раздражала заказчиков, и порой они обращались к другим живописцам, не дождавшись окончания работ Леонардо да Винчи. Многие значительные работы он не довел до конца, что говорит не только о преследующих мастера внутренних сомнениях и жажде создать нечто совершенное и уникальное, но и о высвобождении в душе мыслителя желания служения окружающим его людям. В нем не было тщеславия и тем более чисто плотской страсти к материальному – Леонардо признавал силу тишины и леденящего безмолвия больше, чем мощь яростного урагана, и потому не гнался за обманчивым сиюминутным успехом, а шел тихой поступью гения к непостижимым далям. В этом художник видел свою миссию. Как любой из великих созидателей, известных истории, он не собирался похоронить результаты своего творчества вместе с собою. Как раз наоборот, вера в высокое восприятие своих усилий и щедрых откровений души всегда являлась истинным источником любого творческого действия, и Леонардо тут не был исключением. Даже когда творец с презрением относится к миру, его творчество, в конечном счете, предназначено для изменения этого мира. Или, по меньшей мере, для тех немногих, кто почувствует ответственность и волю изменять мир к лучшему. Потому работа была для Леонардо всем, и он вряд ли сомневался в том, что даст людям нечто такое, чего еще до него не было, что еще было скрыто для осознания современниками покровом великой тайны – не случайно исследователи жизни Леонардо да Винчи приходят к выводу, что очень многое из своего творчества он адресовал будущим поколениям.