Чтение онлайн

Не ожидавший столь жестокой несправедливости от старейшины Стрекоза побледнел, поднялся и, опустив огромные кулаки на стол, ответил, глядя прямо в глаза Зву Рабу:

– Ты пожалеешь об этом, Зву Раб! Ты забываешь, с кем имеешь дело. Я – воин и сын моего отца, полководца Сутяги. В день, когда прозвучит труба, ты сильно пожалеешь о содеянном.

Он вышел и, взяв оставленное у входа копьё, направился было к городским воротам, однако, пройдя несколько шагов, развернулся и в ярости запустил его в звурабовскую дверь. Дверь охнула, но выдержала удар. Примчалась охрана. Лучник, стоявший на страже, хладнокровно, не торопясь, натянул тетиву и выпустил стрелу в сторону разъярённого юноши. Стрела просвистела возле уха Стрекозы. Это было предупреждением: на таком расстоянии лучники не промахиваются.

Появился Зву Раб, вытирая кулаком жирные губы.

– Оставьте его, – сказал. – Пусть идёт, – и, обращаясь к Стрекозе, добавил: – Ты виноват в гибели Оми, из-за тебя Конкордия оказалась в опасности. Ты никчемный горожанин. Изгоняю тебя. Впредь ворота города для тебя закрыты навечно.

Стрекоза было вспыхнул, но промолчал. На сегодня достаточно эмоций, – решил он и направился прочь из города, чтобы больше никогда не возвращаться. Да и что его могло держать в Конкордии? Ничего. Родители были в далёком походе. Любимая девушка похищена и уведена в неизвестном направлении. Чёткого плана у него не было, и он отправился в соседнее поселение просить помощи и защиты.

14. Трасса

– Я тоже хочу откровений, Зухра. Я хочу тебя абсолютно голую.

Зухра вздрагивает, закидывает тёмные очки на лоб и поворачивается ко мне. Такого поворота в беседе она явно не ожидала.

– Смотри на дорогу, Зухра. Я сочинитель, и ты нужна мне абсолютно голая. Как художнику, который рисует натурщицу, понимаешь? И она ничем не прикрыта. В тот раз, когда мы встретились после шести лет разлуки, ты поведала мне полуправду. У меня осталось такое ощущение, что ты эту историю рассказывала тысячу раз другим людям. Она отшлифована, будто бы заучена наизусть. А мне она нужна во всей подлости человеческой, во всей низости. Спросишь зачем? Я и сам не могу ответить на этот вопрос.

– Я подумаю.

Она снова смотрит на дорогу. Поля и справа, и слева, где-то далеко на горизонте зеленеет лес. Почему-то хочется побыстрее до него добраться, хотя это совсем не цель нашего путешествия.

– Если желаешь сыграть в раздевание, то давай сначала разденешься ты. Так что там было дальше в Ульяновске? Колись давай!

– Дальше была работа. Обычная рутина.

15. Симбирск

В библиотеке, где работает Настя, нужно сначала покаяться за опоздание, и мы предстаём пред светлые очи начальницы – дамы, прекрасной во всех отношениях, но с колючей иронией в вопрошающем взгляде.

– Простите, Марина Егоровна, я встречала молодого исследователя Карамзина и немного задержалась.

На мой взгляд, вполне разумное оправдание, только зачем так сильно краснеть при этом?

Марина Егоровна по возрасту чуть старше моей спутницы и совсем не сердится. В её глазах солнечными зайчиками скачут хитринки.

– Что ты, Настасья, – шепчет она так, чтобы и мне было слышно, – если б я встречала молодого исследователя, то вообще не пришла бы на работу. – И заговорщически подмигивает мне.

– Чем могу вам помочь, молодой человек?

– Христофор Колумбович, – представляюсь я первым пришедшим на ум именем.

Она ошарашенно замирает, пытаясь сообразить, стоит ли ей немедленно обидеться на наглую выходку незваного гостя или лучше повременить, но потом, видимо, решает не удивляться и прощает мне шалость.

– Впрочем, Христофор Колумбович, думаю, Анастасия Ивановна сама вам поможет. А если что, я буду у себя в кабинете. – И уже Насте: – Возьми ключи от зелёной комнаты и напои путешественника чаем.

16. Симбирск. Continuatio 1

– Настя, почему ты назвала меня молодым человеком? – спрашиваю я в зелёной гостевой комнате. – Это немножко неправда.

– Сам подумай и ответь, – злится она.

Но я уже не могу думать о таких глупостях. Как не могу думать и о том, почему люди, только вчера встретившиеся, сегодня ведут себя так, словно тысячу лет знакомы друг с другом. Не могу, потому что Настя протягивает предмет моих мечтаний, ради которого и был проделан невыносимо сложный путь через путину серых снегов и тёмный коридор ульяновской квартиры. Наконец он в моих руках – потрёпанный том начала XIX века. Провожу рукой по немного помятому, потрескавшемуся переплёту. С трепетом и замиранием сердца открываю титул и поднимаю взгляд на Настю. Общение с книгой – занятие интимное, и девушка понимает меня, оставляя наедине с изданием, по которому я столько томился.

«Всемирная хронология, сочинённая Николаем Свечиным, – читаю я на титульном листе. – Москва, в типографии Платона Бекетова. 1809». Сначала я обращаю внимание на имя владельца типографии. Это, разумеется, тот самый Бекетов, двоюродный брат Ивана Ивановича Дмитриева и племянник известного фаворита императрицы Елизаветы Петровны Никиты Афанасьевича Бекетова. Братья Бекетовы, Дмитриевы и Карамзин составляли сплочённый «симбирский десант» в пансионе Шадена.

Платон был богат, поскольку отец оставил ему огромное состояние. Что значит «огромное»? Это значит, что он мог себе позволить жить так, как нравится, и заниматься любимым делом. А жил он в собственном доме на Кузнецком мосту (это Москва, если кто-то не в курсе). В середине 1801 года в одном из флигелей своего дома завёл типографию со словолитней. Словолитней тогда называли место, где отливали шрифты, поскольку старославянское «слово» означало «буква». В другом флигеле располагалась книжная лавка.

Всё, что ни делал Бекетов, он делал добротно, с любовью, навечно, стараясь довести начатое до совершенства. Вот и выпуск книг ему удалось поставить на высоту, недоступную другим типографам: его издания отличались качественными шрифтами и изяществом исполнения. Бекетов увлекался отечественной историей и древностями, собирал рукописи, автографы, книги и особенно увлекался иконографией – выискивал, где только было возможно, живописные и гравированные портреты российских деятелей, а потом нанимал лучших художников и заготавливал медные доски с этих портретов для будущих изданий. «Пантеон российских авторов» стал одним из первых его проектов, к нему он привлёк и Николая Карамзина, предложив ему написать небольшие биографические заметки к портретам писателей. У Карамзина в ту пору были свои собственные планы, но тут, как говорится, интересы друзей совпали, и он горячо взялся за дело.

Я рассматриваю книгу с датой «1809» на титуле и думаю о том, что Бекетов тогда ещё не знал, что через три года Наполеон будет в Москве, и в пламени начавшихся пожаров он потеряет и типографию, и книжную лавку, и все драгоценные коллекции, собранные трудами многих лет. Ему уже будет за пятьдесят, и оправиться от такого удара он не сумеет, хотя и проживёт ещё довольно долго.

17. Симбирск. Continuatio 2

Автор-составитель «Всемирной хронологии» был мне не известен. Я предполагаю, что работа выполнена по заказу Платона Бекетова, хотя и посвящена «Его Сиятельству князь Юрью Володимировичу Долгорукову». Тогда было принято посвящать книги высоким особам. Делалось это по разным мотивам, в том числе и финансовым. Долгоруков находился уже в отставке, но по-прежнему оставался «влиятельной особой» и жил на широкую ногу в собственном доме на Большой Никитской. Женитьба и семейная жизнь его не обошлись без сложностей, о которых уместнее было бы вспомнить в рассказах о «Бедной Лизе» и «Острове Борнгольм». А сейчас не стоит отвлекаться.

Итак, о Николае Свечине я ничего не знал, но труд достойного мужа своей эпохи был мне любопытен: я хотел понять, как представляли себе историю XVIII века люди, родившиеся, скажем, в 1761 году, как Бекетов, или в 1766 году, как Карамзин, или даже в 1765-м. Какие события они считали более значимыми, какие менее? Чем отличается хронология XVIII века, составленная современными историками, от хронологии Свечина? Как расставлялись акценты? Не может ли быть так, что события, которые для нас кажутся ничтожными, которым мы сейчас не придаём значения и о которых не вспоминаем, тогда были важны и не только формировали историческую память и влияли на общественное сознание, но и принуждали действовать в строго определённом направлении? Такова была гипотеза, сформулированная в вопросах. Только для начала мне хотелось узнать, кто такой этот Николай Свечин, хотелось понять мотивы, заставившие его взяться за книгу.