Чтение онлайн

«Евнух хочет только спасти свою шкуру», — прорычал Цезарь. Птолемей резко встал с такой силой, что отбросил Потина в сторону. Евнух упал к его ногам. «Вы забыли своё место, лорд-камергер…»

Хотя с этого момента ты больше не занимаешь этого положения, я буду обращаться к тебе просто Потин. Ты считаешь меня всё ещё ребёнком, которого легко подчинить твоей воле. Ты возомнил себя тайным правителем Египта, а меня – всего лишь марионеткой на троне.

«Ваше Величество, откуда у вас такие мысли? Римлянин отравил ваш разум…»

«Тишина! Неужели ты считаешь, что мой разум настолько слаб, что Цезарь может управлять им по своему желанию?

Неужели ты так низко меня ценишь? Да, думаю, так. «Стол сожалений» — разве не это слово ты использовал в письме, чтобы описать мою смерть, если Ахилл штурмует дворец и убьёт меня? Ты будешь гораздо больше сожалеть о своей смерти, Потин.

«Нет, Ваше Величество! Пожалуйста, выслушайте…»

«Больше нечего сказать, Потин! Я лишаю тебя титула и должности. Я лишаю тебя привилегий королевского двора, ныне и навеки. За твои преступления против меня ты будешь казнён, а твоё тело осквернено; твоя плоть станет кормом для стервятников. Ты будешь проклят богами; не только твоё тело, но и твоя душа погибнут навеки, и всё будет так, как будто Потина никогда не существовало. Так встречают свой конец предатели».

Потин зарыдал и спрятал лицо.

Цезарь встал и подошёл к Птолемею. «Ваше Величество, поскольку вы прогнали евнуха, и поскольку он также оскорбил меня, замышляя убить меня, я прошу вас об одолжении: позвольте мне вынести ему приговор и позаботиться о его наказании».

«Нет!» — Потин с скорбным выражением лица посмотрел на них обоих. «Римлянин пытается отнять у вас даже эту прерогативу, ваше величество. Это Цезарь обращается с вами, как с ребёнком…»

«Молчи, Потин!» Царь пристально посмотрел на него, а затем повернулся к Цезарю.

«Поскольку Цезарь этого требует, и поскольку Цезарь — мой самый близкий друг, я преподношу этого преступника в дар Цезарю, который может сделать с этим негодяем все, что пожелает.

Римляне хвастаются своей великой любовью к справедливости, не так ли, Цезарь? Может быть, ты преподашь мне урок на эту тему. Как ты расправишься с Потином?

Цезарь посмотрел на съежившегося евнуха, затем на мгновение повернулся к царице, которая молча наблюдала за происходящим, сохраняя на лице такое же безразличное выражение, как и у её брата в его самые непроницаемые моменты. Когда он повернулся, взгляд Цезаря на долгое мгновение встретился с моим, и я понял, что он не забыл, что я ему сказал.

«Самуэль! Иди ко мне в покои. Там ты найдешь амфору с чёткой надписью:

«Фалернское вино. Открывать только в присутствии Гнея Помпея Великого». Принесите его мне немедленно.

Парикмахер кивнул, вскочил на ноги и побежал прочь.

Цезарь посмотрел на меня и, заметив выражение моего лица, подошёл ко мне и тихо произнёс: «Ты выглядишь озадаченным, Гордиан».

«В какую игру вы играете, Консул?»

«Не игра, а испытание. По твоим словам, амфора фалернского вина никогда не была отравлена, как и золотая чаша; Мерианис подложил яд в глиняный сосуд дегустатора, а Аполлодор подложил пустой алебастровый флакон твоему сыну. Если это правда, то фалернское вино было чистым и остаётся таковым, ибо я снова запечатал его воском, прежде чем снова выпустить из виду. Ты уверен в этом утверждении, Гордиан?»

«Это единственное объяснение, Консул».

«Если, конечно, Мето не отравил амфору, в таком случае фалернское вино убьет любого, кто его выпьет».

Я покачал головой. «Это невозможно, консул».

«Посмотрим. Я думал, что сегодняшний вечер станет радостным событием, возможностью отпраздновать примирение и мир. Вместо этого, похоже, мне суждено узнать, кто мои друзья, а кто враги». Он бросил взгляд на Птолемея, затем на Клеопатру.

Тяжело дыша, Самуил принес амфору.

Цезарь осмотрел новую печать, на которой был оттиск его собственного перстня.

Удовлетворенный, он кивнул Сэмюэлю, и тот снял печать.

«Налей мне чашку, Сэмюэл. Вот, пей из моей, я уверен, что никто её не трогал».

Парикмахер налил в чашу немного вина.

«Встань, Потин!»

Евнух поднялся на ноги, на его лице отразилось выражение страха и вызова.

«Консул!» — прошептал я. «О чём ты думаешь? Это не римское правосудие.

Это чистая капризность».

«Боги капризны. Так же порой должны поступать и мы, если хотим подражать богам. Это также способ определить истину, Гордиан; и разве ты не всегда за это?»

Королева подалась вперёд, нахмурившись. «Что ты намерен делать, Цезарь?»

Мерианис посмотрела на свои колени и нервно потянула пальцы. Аполлодор стоял, скрестив руки и выпятив челюсть.

«Да, Цезарь, — сказал Птолемей. — Почему бы тебе не задушить предателя здесь и сейчас?»

«Потому что я намерен предложить Потину выбор, который, возможно, позволит ему выжить. Это кубок фалернского вина, Потин. Оно из личных запасов Помпея. Фалернское вино легендарно; это лучшее из всех вин Италии. Но эта амфора может содержать – а может и не содержать – смертельный яд. Какой именно? Я хотел бы знать. Вместо того, чтобы испытывать его на несчастном рабе, я предлагаю его тебе, Потин».

«Ты унижаешь меня, Роман!»

«Нет, Потин, я предлагаю тебе шанс выжить – и это гораздо больше, чем ты заслуживаешь. Если вино окажется полезным, и ты выпьешь его без вреда для себя, я освобожу тебя и позволю тебе присоединиться к Ахиллесу за пределами дворца. Гордиан выпьет вторую чашу, а все остальные сегодня вечером разделят прекрасное фалернское. Но если вино отравлено…»

«Ты лжёшь! Отравлен он или нет, ты убьёшь меня прежде, чем я успею выйти из этой комнаты».

«Я человек слова, евнух! Решай сам. Возьмёшь чашу или нет».

По беганию глаз Потина я уловил яростный спор, бушующий в его душе. Пока у него есть разум и голос, чтобы просить, он ещё может придумать способ снискать милосердие Птолемея; но как только он выпьет из чаши, пути назад уже не будет. Меня самого вдруг охватило сомнение; логика моих доводов Цезарю была неотразима, я был в этом уверен, и всё же… Я вспомнил зарождающуюся вспышку интуиции, которую испытал, когда задавал вопросы Аполлодору, каким-то образом связанную с куском плавника, из которого он вырезал львиную голову; этот миг озарения, мимолетный и нерешительный, всё ещё казался абсолютно подлинным – и всё же он не имел никакого отношения к происходящему сейчас. Неужели я ошибся насчёт амфоры? Я поймал себя на мысли, что почти желаю, чтобы Потин отказался её взять.

Но в конце концов перспектива свободы, обещанная Цезарем, убедила Потина.

Он взял чашу, на мгновение взглянул на свое отражение в вине, а затем выпил ее одним глотком.

Я взглянул на тех, кто сидел на возвышении, и увидел, что все они затаили дыхание. Я оглянулся через плечо: гости на своих обеденных ложах выглядели как безмолвные зрители спектакля, с нетерпением ожидающие развязки. В дальнем углу зала я заметил двух египетских придворных и римлянина, который их поддразнивал; теперь все трое сидели рядом на одной кушетке, оторванные от своего веселья и ошеломлённые драмой, разыгравшейся на возвышении.