Суд Цезаря
Шрифт:
«То же, что она сделала со мной!»
«…и что Мето отказался».
«Я тоже. Но я ни на секунду не верю, что Мерианис решила по собственной инициативе подбросить этот флакон Мето».
Он серьёзно посмотрел на меня. «Я тоже».
«И все же вы удовлетворены тем, что оставили это дело в покое!»
«Мето будет освобождён, Гордиан. Разве не этого ты желал?»
«Я римлянин, консул. Мудро или нет, но я принимаю справедливость как должное. Но правда
Это также важно для меня. Пока королева была здесь, ты не давал мне говорить.
Теперь ты меня послушаешь?
Он вздохнул. «Хорошо. Потому что ты отец Метона; потому что ты много страдал здесь, в Египте; и потому что, осознаёшь ты это или нет, ты мне нравишься, Гордиан, я собираюсь сделать тебе одолжение и позволить рассказать мне именно то, что ты считаешь правдой. Объясни мне, что произошло на Антироде; и тогда мы больше никогда не будем об этом говорить. Понятно?»
«Да, консул».
«Тогда продолжайте».
«Допустишь ли ты, что амфора с вином была уже отравлена, ведь именно этим вином Помпей намеревался отравиться?»
Цезарь кивнул. «Допускаю. Но что насчёт алебастрового флакона?» «Полагаю, его вытащила из моего сундука Мерианис, как она и сказала, и по той причине, которую назвала: она хотела лишить меня возможности использовать яд на себе. Она украла яд, заботясь обо мне. Думаю, это было единственное, что она нам сказала правдой, потому что Мерианис кое-что упустила.
Она была шпионкой царицы; её глаза и уши принадлежали Клеопатре. Она всё рассказала царице, и, полагаю, она также рассказала Клеопатре об алебастровом флаконе. Когда вы спросили Мерианис об утилизации яда, она растерялась. Думаю, именно это и было её первоначальным намерением, но кто-то, конечно же, царица, запретил ей это делать. Для такой женщины, как Клеопатра, такой яд мог со временем сослужить службу, поэтому она приказала Мерианис сохранить флакон и его содержимое в целости и сохранности.
Ни один из них не воспользовался флаконом сразу; на мгновение они оба забыли о нём, как и я. Затем наступил тот ужасный день на Антироде.
Когда Зоя умерла от отравленного вина, царица была так же озадачена и встревожена, как и все мы. Но её ум работал очень быстро, ища способ повернуть события в свою пользу. Поскольку Мето открыл амфору, он был очевидным подозреваемым, и, возможно, Клеопатра действительно считала, что Мето отравил вино. Мето был её врагом; царица знала, что он её не любит. Отравил он вино или нет, царице было выгодно избавиться от него, и она увидела возможность нанести ему удар, одновременно отводя от себя подозрения. В её голове быстро созрел план, и она тут же его привела в действие.
Держа тело Зои, она подозвала к себе Мерианиса. Что она сказала Мерианису? Никто из нас не мог слышать, потому что говорили тихо, но разве вам не показалось, что Мерианис воспротивилась приказу царицы? Вот что велела ей Клеопатра: сначала принести алебастровый флакон из её комнаты и вылить из него яд; затем найти Аполлодора и передать желание царицы, чтобы он немедленно пришёл и, когда представится возможность, подложил пустой флакон Мето. Мерианис был…
Она была потрясена; она не хотела причинять вреда Мето, но у неё не было воли противиться приказу царицы. Отсюда и странный взгляд, брошенный ею на Мето; отсюда и стыд, который она потом проявила. Что касается Аполлодора, он без вопросов подчинился приказу царицы, и именно по той причине, по которой он сказал сегодня: «Потому что я люблю её».
Он сказал… но имел в виду не Мерианис. Он имел в виду Клеопатру!
Цезарь задумчиво потёр подбородок. «И — если предположить, что эта версия событий верна — именно поэтому вы хотели, чтобы двух слуг вызвали сюда без их госпожи. Вы надеялись, что они раскроют правду и дадут показания против царицы».
«Да. Но Клеопатра предвидела такую возможность. Она могла бы просто отказаться сотрудничать, но чувствовала, что на каком-то уровне тебе нужно дать объяснение, и что кто-то должен быть наказан. Прежде чем они пришли сюда, царица дала Мерианис и Аполлодору точную инструкцию, что говорить, если их позовут; и чтобы спасти её, они солгали, зная, что это будет означать их собственную смерть». Я вспомнил выражение согласия на лице Мерианис, когда Аполлодор нанёс смертельный удар, и мой голос дрогнул. «Если бы Мерианис не украла яд из моего сундука, желая лишь спасти меня от меня самого, она, возможно, была бы ещё жива».
Цезарь кивнул. «Странно, как алебастровый флакон Корнелии и амфора Помпея с фалернским вином, казалось, обрели собственную зловещую жизнь, даже после того, как хозяева их бросили. Мертвецы кусаются, и их вдовы тоже!»
«Вы принимаете мою версию событий, Консул?»
«Это удовлетворяет моё любопытство, Гордиан. Но не удовлетворяет мои потребности».
«Ваши потребности?»
«Я пришёл в Египет, чтобы уладить здешние дела к своей выгоде и к выгоде Рима, что, по сути, одно и то же. Долги должны быть возвращены; для этого должны быть собраны урожаи и налоги; для этого в Египте должен быть мир. Либо царь и царица должны примириться, либо один должен быть устранен, а другой возведён на трон – и тот, кто займёт трон, должен быть верным союзником Рима. Несмотря на всё произошедшее, я оставался верен воле Флейтиста, а именно, чтобы оба брата правили совместно. То, что произошло на Антироде, было несчастьем; но, как вы сами утверждаете, отравление было случайным, а реакция царицы, хотя и прискорбна, не была преднамеренной. Требовать от царицы ответов, донимать её вопросами, словно она замышляла какой-то преступный заговор против меня, не служит высшей цели…»
«Но она замышляла против вас, консул! И не один раз, а дважды! Во-первых, когда она пыталась ложно обвинить Метона – тем более ужасно, если хотите знать, именно потому, что это было спонтанно – и ещё раз, всего несколько минут назад, когда она умудрилась, совершенно преднамеренно, заставить своих подданных солгать вам,
даже умереть, чтобы скрыть первый обман!»
«Вы хотите, чтобы я назвал королеву лгуньей в лицо?»
«Я бы хотел, чтобы вы называли вещи своими именами!»
«Ах, но здесь мы видим, что ты не понимаешь ситуации, Гордиан. Ты обладаешь знаниями, но тебе не хватает понимания. Этими уловками царица пыталась продвинуться сама, а не подвергнуть меня опасности. Это важный момент, Гордиан, и ты его не понимаешь. Это политический вопрос; он касается внешнего вида вещей. Когда царица была вынуждена дать ответ, соответствующий внешнему виду, она именно это и сделала».
«Ценой двух жизней! Королева — чудовище. Заставить этих двоих лгать, чтобы защитить её, а потом стоять и смотреть, как они убивают себя, чтобы она могла сохранить лицо…»
«Чтобы и мне сохранить лицо, Гордиан. Неужели ты и вправду веришь, что она заставила их что-то сделать? Наоборот, я думаю; то, что они сделали, они сделали добровольно, даже с энтузиазмом. Какая необычайная преданность! Если бы только я мог взрастить в себе такую глубину любви и верности! Мужчины умирали за меня, да, но не так, как эти двое погибли за свою царицу. Они искренне верили, что она богиня, обладающая силой даровать им вечную жизнь. Поразительно!» В его изумлении слышалась нотка зависти. Разве римский царь когда-либо был способен вызвать такую беззаветную преданность и слепое самопожертвование? Мне эта мысль казалась отталкивающей, но Цезарь, казалось, был очарован такой возможностью.
Он подошёл к окну и взглянул на вид, простирающийся до далёкого Нила. «И всё же…» Я услышал нотки смирения в его голосе. Я увидел, как поникли его плечи. «Ты говоришь, что она околдовала меня, Гордиан, и боюсь, ты прав. Я сам почти верю, что она богиня, хотя бы потому, что она заставляет меня чувствовать себя богом. Мне пятьдесят два года, Гордиан. Клеопатра заставляет меня чувствовать себя мальчиком. Я покорил мир, и я чувствую усталость; она предлагает мне новый мир для завоевания и возвращает мне молодость. Она предлагает больше, чем мир; она предлагает вечную жизнь. Мне пятьдесят два, и у меня так и не было наследника. Клеопатра обещала подарить мне сына. Можешь себе представить? Сына, который будет править не только Египтом, но и Римом! Вместе мы могли бы основать династию, которая будет править всем миром вечно».
Я покачал головой. Цезарь, глядя в окно, не видел моей реакции, но, должно быть, почувствовал её.
«Полагаю, — сказал он, — именно такие разговоры и настроили Метона так яростно против царицы и её влияния на меня. Разве я похож на какого-то заблуждающегося восточного деспота? Неужели я пересёк весь мир, избегая всех ловушек и побеждая всех врагов, только для того, чтобы здесь, в Египте, потерять ориентацию, столкнувшись с двадцатиоднолетней девушкой?»
«Вы говорите, что она обещает вам весь мир, консул; но она лжёт так же легко, как дышит. Вы говорите, что она обещает вам сына; но даже если бы она объявила, что носит от вас ребёнка, как вы могли бы быть уверены…»