Суд Цезаря
Шрифт:
Капитан, получив сигнал с ближайшего корабля, приказал своим людям поднять весла. Флотилия подошла к берегу настолько близко, насколько позволяло мелководье. Я взглянул на галеру Помпея и почувствовал, как у меня сжалось сердце. Небольшая лодка, на которой я плыл накануне, направлялась к нам.
Лодка подошла к борту. Центурион Макрон не произнес ни слова, лишь склонил голову набок и жестом пригласил меня подняться на борт.
Капитан прошептал мне на ухо: «Я слышу, как остальные шевелятся», — сказал он. «Разбудить их?»
Я посмотрел на дверь каюты. «Нет. Я попрощался вчера... и в прошлый раз...
ночь."
Я спустился по верёвочной лестнице. Перед глазами поплыли мушки, а сердце забилось. Я старался помнить, что достоинство римлянина никогда не имеет такого значения, как в момент его смерти, и что суть жизни человека определяется тем, как он встречает свой конец. Шагнув в лодку, я споткнулся, и лодка качнулась. Центурион Макрон схватил меня за руку, чтобы удержать равновесие. Никто из гребцов не улыбнулся и не хихикнул; вместо этого они отводили глаза и бормотали молитвы, чтобы отвратить несчастье, предвещаемое таким дурным предзнаменованием.
Пока мы гребли к галере Помпея, я был полон решимости не оглядываться.
С той сверхъестественной проницательностью, которую человек приобретает с годами, я чувствовал на себе взгляд, но продолжал смотреть прямо перед собой. Но когда мы подошли к галере, я не удержался и бросил последний взгляд через плечо. Совсем крошечные вдали, они все стояли у поручня – не только капитан и его матросы, но и Рупа, протирающая глаза, и мальчики в набедренных повязках, в которых они спали, и Бетесда в своей ночной рубашке. Увидев, что я оглядываюсь, она подняла руки и закрыла лицо.
Центурион Макрон сопроводил меня на борт. На носу галеры собралась толпа офицеров, окружённых самим Помпеем, судя по великолепному пурпурному плюму, торчавшему на шлеме человека в центре группы, скрытого окружающей толпой. Я сглотнул и приготовился встретиться с Помпеем, но центурион схватил меня за локоть и повёл в противоположную сторону, к каюте, где меня принимали накануне. Он постучал в дверь каюты. Корнелия сама открыла её.
«Войди, Искатель», — сказала она тихо и закрыла за мной дверь.
В комнате было душно от дыма горящего лампового масла. У одной стены покрывало на кровати, которую, предположительно, делили Помпей и его жена, было спущено и помято с одной стороны, но нетронуто с другой.
«Ты хорошо спал прошлой ночью?» — спросил я.
Она подняла бровь. «Вполне неплохо, учитывая обстоятельства».
«Но Великий так и не лег спать».
Она проследила мой взгляд до полузаправленной кровати. «Муж сказал, что ты хорошо подмечаешь такие детали».
«Вредная привычка, от которой я никак не могу избавиться. Раньше она приносила мне доход. Теперь же она, похоже, только доставляет мне неприятности».
«Все добродетели в конце концов обращаются в пороки, если прожить достаточно долго. Мой муж — яркий тому пример».
«Он?»
«Когда я впервые вышла за него замуж, он был уже не молод, но всё ещё оставался дерзким, бесстрашным, абсолютно уверенным в том, что боги на его стороне. Те
Добродетели принесли ему жизнь, полную побед, и эти победы дали ему право называть себя Великим и требовать, чтобы другие обращались к нему именно так. Но дерзость может превратиться в высокомерие, бесстрашие – в безрассудство, а самоуверенность – в тот порок, который греки называют высокомерием – чрезмерную гордыню, которая побуждает богов поразить человека.
«Полагаю, все это делается для того, чтобы объяснить, что произошло в Фарсале?»
Она побледнела, как Помпей накануне, когда я сказал лишнее.
«Ты и сам вполне способен на высокомерие, Искатель».
«Разве это высокомерие — говорить правду смертному? Помпей — не бог.
Вы тоже. Противостоять кому-либо из вас не оскорбляет небеса.
Она вздохнула через расширенные ноздри, устремив на меня кошачий взгляд. Наконец она моргнула и опустила глаза. «Ты знаешь, какой сегодня день?»
«Дата? За три дня до октябрьских календ, если я не сбился со счёта».
«Сегодня день рождения моего мужа – и годовщина его великого триумфального парада в Риме тринадцать лет назад. Он уничтожил пиратов, кишащих в морях; он сокрушил Сертория в Испании и марианских мятежников в Африке; он покорил царя Митридата и множество более мелких властителей в Азии. Одержав все эти победы, он вернулся в Рим как Помпей Великий, непобедимый на суше и на море. Он проехал по городу в колеснице, инкрустированной драгоценными камнями, в сопровождении свиты азиатских принцев и принцесс, а также гигантского собственного портрета, сделанного целиком из жемчуга. Цезарь был никем в те времена. У Помпея не было соперников. Он мог бы сам стать царём Рима, но вместо этого предпочёл проявить уважение к установлениям своих предков. Это был величайший день в его жизни. Мы всегда отмечаем этот день особым ужином в память о годовщине этого триумфа. Возможно, сегодня вечером, если всё сложится удачно…»
Она покачала головой. «Каким-то образом мы отклонились от вашего первоначального замечания о том, что мой муж провёл очередную ночь без сна. Он почти не спал со времён Фарсала. Он сидит за своим рабочим столом, кричит рабам, чтобы те пришли и долили масло в лампу, корпит над стопкой документов, перебирает пергаменты, выцарапывает имена, делает заметки – и всё впустую! Знаете, что в этой куче? Списки продовольствия для войск, которых больше нет, рекомендации по повышению офицеров, гниющих под греческим солнцем, логистические заметки для сражений, которые никогда не состоятся. Недосыпание выводит человека из равновесия; это нарушает равновесие четырёх соков в нём».
«Земля, воздух, огонь и вода», — сказал я.
Корнелия покачала головой. «Внутри него теперь только огонь. Он сжигает всех, к кому прикасается. Он сам себя сожжёт. Не будет больше Помпея Великого, лишь обугленная оболочка плоти, которая когда-то была человеком».
«Но он живёт надеждой. Эта встреча с царём Птолемеем…»
«Как будто Египет может нас спасти!»
«Разве нет? Все богатства Нила; вооружённая мощь египетской армии, а также старый римский гарнизон, размещённый здесь; надёжное убежище для перегруппировки разбросанных в Фарсале сил, а также оставшихся союзников Помпея в Африке».
«Да, возможно... возможно, ситуация не совсем безнадежна — при условии, что царь Птолемей встанет на нашу сторону».
«Почему бы и нет?»
Она пожала плечами. «Царь ещё совсем мальчишка; ему всего пятнадцать. Кто знает, о чём думают эти полуегиптяне-полугреки-евнухи, которые дают ему советы? Египет так долго сохранял свою независимость только благодаря тому, что натравливал римлян на римлян. Примите сторону Помпея сейчас, и жребий брошен; как только война закончится, Египет будет принадлежать Помпею... или сопернику Помпея... и Египет больше не будет Египтом, а просто ещё одной римской провинцией — так что им придётся изменить своё мнение».