Чтение онлайн

Она едва не умерла на хлебе и воде. Но, несмотря на то что силы таяли, Барбара готовила побег, тайком подпиливая свои цепи. Как ей это удалось, бог весть — но спустя три года с начала заточения узница избавилась от кандалов и сбежала из тюрьмы. Её путь лежал в родной Бамберг. Увы, трудно было найти худшее место для укрытия. Муж вовсе не обрадовался возвращению чародейки жены. Стоило ей объявиться в доме, как завсегдатаи таверны перестали посещать «опасное место». Наконец за Барбарой снова пришли.

Смелая, но наивная женщина стала жертвой низкого предательства. Арест свершился по настоянию Ганса Шварца, который не желал больше терпеть убытки (Lea, 1939 стр.1180). Чем завершилась эта печальная история, я не знаю. Все, что здесь описано, взято из петиции, которую некий беженец из бамбергского епископства подал императору Фердинанду II (Robbins, 1959 стр. 37). Хотелось бы надеяться, что заключенная осталась жива, но шансов на это мало.

Оплата тюремщикам шла из арестантских семей. Расценки были довольно высоки.

Надзиратели Оффенбурга получали по десять батценов в неделю и вдобавок пол галлона вина (Lea, 1939 стр. 1161). Не каждая семья могла выкроить деньги, которые назначил суд. Даже если узница признавалась невиновной, её не торопились освобождать. Вначале следовало оплатить тюремные издержки. Чем дольше женщина упорствовала во время следствия, тем больше нарастал ей счёт. Широко известна история о заключённой из Марбург, которая угодила в долговую яму и провела в тюрьме лишние два года. От неё требовали оплаты издержек и пытали за то, что она не могла выложить объявленную сумму (Konig, 1928 стр. 87). Во время ведовских процессов в счёт включали даже цепи.

Салемских ведьм, например, заставили оплатить услуги тюремного кузнеца. Каждой женщине заковывание в наручники и ножные кандалы, весящие по три с половиной килограмма, обошлось в 7 шиллингов и 6 пенсов (Robbins, 1959 стр. 116). Известны случаи, когда надзиратели не довольствовались официальным доходом. Сторожа из Оффенбурга грабили заключённых, стаскивая с них хорошую одежду, чем вызывали недовольство палача, который также смотрел на платье как на свою законную поживу (Lea, 1939 стр. 1161). Когда знаешь такие факты, перестаёшь удивляться, что на рисунках из хроник иногда видишь ведьм на костре совершенно голыми.

Справедливость требует сказать, что, когда время ведовских процессов подходило к концу, некоторые юристы выступили за смягчение условий в тюрьмах. Жаль только, что этот порыв так и остался в большинстве случаев неисполненным: в такого рода реформах власти обычно не торопятся. Всегда хватает и других забот, помимо строительства просторной тюрьмы. Любопытно, что именно в этом вопросе «добрым» был известный нам Бенедикт Карпцов. Уничтожая ведьм тысячами, он в то же время высказался против подземелий и заявил, что перед самой казнью ведьму надо хорошо накормить и дать ей вина. Может быть, это и успели сделать в подведомственном ему Лейпциге, но вряд ли что-то изменилось после его наставлений в мелких княжествах. Порядки на местах в начале XVII века лучше всего покажет отрывок из книги самого Карпцова. «Тюрьмы не должны быть невыносимы, хотя в Германии они, как признаёт большинство, расположены под землёй, грязны и ужасающи. Там часто узницы по наущению дьявола кончают жизнь самоубийством или, как случилось с одной девушкой неподалёку от Вейсенбурга, могут быть укушены змеёй. От холода и сырости они болеют и подвергаются риску умереть (1958 стр. 818).

Даже если мысленно перенестись в начало XVIII века, на сто лет после Карпцова, то и тогда мы найдём о немецких узилищах такой отзыв: «Тюрьмы сейчас повсюду захламлены и ужасны. В большинстве случаев это подземелья, похожие на зловонные лужи или вызывающую содрогание преисподнюю. Если же они возвышаются над землёй, то это железные клетки, годные скорее для тигров а не для людей (Soldan-Heppe, 1973 стр. 333)».

Когда речь шла о колдовстве, судьи не стеснялись в средствах. Их жертвы мёрзли и голодали. Но собранные здесь документы не затрагивают едва ли не самую жуткую сторону заточения — страх перед костром.

Узница не просто ждала смерти, как ждут её осуждённые в наши дни. Она ждала смерти в диких мучениях, которые превзойдут любую доселе изведанную ею боли. В каких словах описать эту обречённость? Она сидела скованная, беспомощная уже не хозяйка своему телу, которое однажды, как ни упирайся, выволокут наружу и прикрутят цепями к столбу. Узница имела довольно времени, чтобы представить, как огонь, потрескивая, подбирается к ее босым ногам, как он начинает припекать, жжёт всё сильнее и сильнее. Может быть, самая страшная мука была в том, что она пыталась отогнать от себя эти мысли, но сосущее предчувствие конца никуда не уходило. Начиная дремать, она вдруг ясно видела себя в диких бесполезных корчах посреди площади.

На допросе истязатели подносили к телу горящую свечу. Это был жалкий лепесток огня — но глаза вылезали от боли, которая заслоняла весь мир, и невозможно было сдержать крик. Что же будет, когда загорится одежда, и огонь будет обжигать бёдра, грудь, лицо — всё сразу?

А приговор уже вынесен, сжечь могут через два дня, завтра или сегодня. И каждое приближение шагов тюремщика — как прощание с жизнью…Нет, это ещё не конец, просто принесли хлеб и воду.

Вжималась ли она спиной в ледяную, покрытую слизью стену, когда её отковывали и сомнений уже не оставалось?

Что шептала она — тысячу раз проклявшая свою темницу, — поющая её? Не горячую ли молитву о том, чтобы её оставили навсегда под этими мрачными сводами — в голоде и смраде, в грязи и цепях, лишь бы — о Господи! — не гореть.

Не гореть заживо!

По мощёной булыжником улице грохочут колёса телеги. Возница правит не торопясь, чтобы не отстала толпа, идущая по бокам и позади. Глаза людей прикованы к осуждённой ведьме. Лицо женщины побелело от ужаса, её губы беззвучно шевелятся. Она, не отрываясь, смотрит на стоящую в ногах жаровню с раскалёнными углями. Из жаровни торчат длинные рукояти железных щипцов. Подручный палача, ловко орудуя мехами, поддаёт жару. К небу взлетают снопы искр.

Телега узкая и длинная. Кроме палача с помощником, возницы и ведьмы в ней разместились два священника. Они сидят на скамье, закреплённой поперёк высоких бортов. Священникам предстоит дать осуждённой последнее напутствие, но сейчас не их черёд. С душой разберутся позже. А пока палач, исполняя приговор, займётся телом.

Толпа напирает. Стража покрикивает на самых любопытных. В центре общего внимания голая женская грудь. Ведьма, сидящая в повозке, раздета по пояс, её руки раскинуты в стороны и накрепко прикручены верёвками к поручням. Это Германия XVII века — пик судебного террора. Законники окончательно определились, что грудь — самый подходящий объект для назидательных истязаний. Когда узницу вытаскивали из темницы и она щурилась от забытого дневного света, ей уже был известен приговор. Она заранее знала, сколько раз в неё вопьются раскалённые клещи.

Сохранилось немало рисунков, на которых художники-очевидцы отобразили дорогу на костер. Благодаря им нетрудно представить, что происходило на городских улицах.

Беззащитная связанная женщина в отчаянии следила за каждым движением палача. Вот он выхватывает из жаровни щипцы — их кончики мерцают вишнёвым светом. Потом толпа невольно вздрагивает. Дикий крик заглушает шипение остывающего железа. Но не все доверяют воплю ведьмы «Притворщица», злобно бормочет кто-то в толпе. Этого скептика не убеждают ни крики, ни перекошенное болью лицо. Еще в первой книге о колдовстве, изданной на немецком языке (а было это в 1517 году) Гайлер фон Кайзерберг учил, что дьявол припекает ведьм изнутри и они часто равнодушны ко внешним ожогам. Один жар уравновешивает другой, этим и объясняется их бесчувствие. «Когда этих женщин сжигают и рвут раскалёнными щипцами, они не ощущают боли…», — писал в своём трактате фанатичный проповедник (Lea, 1939 стр. 368). Конечно, господствующей эта крайняя точка зрения не стала, иначе какой был бы толк в прилюдных пытках? Вынося приговор, судьи желали запугать всех женщин и девушек, которые придут поглазеть на казнь. Пусть остерегутся они связи с дьяволом!