Чтение онлайн

Ключом к ответу на этот вопрос является тот факт, что классовое общество подталкивает человека к творчеству не иначе, как тем, что заставляет его страдать от непримиримых противоречий между людьми и от их отпечатков в психике каждого человека — от его противоречий с самим собой. Чем меньше страданий причиняет классовое общество своему члену, тем меньше у него стимулов для творческой деятельности. В отличие от отношений коллективного управления, постоянно побуждающих членов группы к совместному творчеству и в управлении экономической деятельностью, и в создании произведений искусства (фольклорное творчество, бывшее единственной формой искусства в первобытных племенах и сохраняющееся в классовом обществе ровно в той мере, в какой в этом обществе сохраняются остатки коллективных отношений) именно тогда, когда они спокойны, уверены друг в друге и довольны друг другом и самими собой, — отношения индивидуального и авторитарного управления, сводящие взаимодействия людей к борьбе за власть и богатство и закладывающие в психику каждого человека непримиримо противоречащие друг другу влечения, превращают творчество в нечто такое, что человек осуществляет вопреки другим людям и самому себе. Если член классового общества вполне доволен самим собой, своим обществом, своим местом в этом обществе и не идет на риск потерять это место — значит, он закрепился где-то на подчиненном месте в этом обществе, его жизнь состоит в повторении некоего набора стереотипных операций (санкционированных либо заданых свыше), и никакой импровизации — а значит, и творчества — в ней нет. Всякая импровизация, всякое творчество связано в классовом обществе с риском получить по затылку от других людей — и потому в классовом обществе люди занимаются творчеством только тогда, когда им чего-то остро не хватает, когда они ощущают некий дискомфорт. Если огромные массы членов классового общества вовлекаются в интенсивный и длительный процесс творчества (например, социального — делают революции), то это означает, что им стало очень плохо и что это общество стало очень нестабильно. Обычно же в классовом обществе лишь меньшинство его членов занимается регулярной, охватывающей всю жизнь человека творческой деятельностью, причем большинство этого меньшинства (движимое жаждой власти или богатство) ограничивается творческими импровизациями в сфере конкурентной борьбы с другими людьми и властвования над ними в рамках сложившейся общественной системы, господствующей религии, господствующих философских и научных представлений, господствующих стереотипов в искусстве. Лишь немногие люди становятся в условиях стабильного классового общества новаторами в философии, науке или искусстве, революционерами или, напротив, крайними реакционерами; и кто же эти немногие? — Те, кто чувствует себя очень плохо даже тогда, когда остальные члены общества отчуждения чувствуют себя более-менее сносно; те, чьи психологические противоречия острее, чем у окружающего их большинства; те, кто находит удовлетворение и примирение с самими собой в делах, заниматься которыми большинству просто неинтересно — в научных и философских открытиях, в художественных новациях, в революционной или реставраторской борьбе; одним словом, невротики, психопаты и шизофреники… Между прочим, тем самым классовое общество само порождает из себя свое отрицание: постоянно воспроизводя огромное количество психически неуравновешенных людей, оно тем самым постоянно воспроизводит какое-то количество революционеров, время от времени более или менее сильно потрясающих его основы.

Разумеется, далеко не всякий психически неуравновешенный человек становится первооткрывателем, революционером или, напротив, фашистом — но лишь тот, у кого находится достаточно воли, чтобы держать себя в руках и не впадать в полное безумие. Творческие люди в обществе отчуждения располагаются, в своем подавляющем большинстве, между двумя полюсами — полным психическим здоровьем и полным безумием; и, разумеется, тот, кто достиг второго из этих полюсов, становится неспособен к творчеству. Важно при этом отметить, что платой за честь быть творцом в классовом обществе является постоянный риск впасть в безумие — и чем более творческой является индивидуальная личность, этот продукт классового общества, тем ближе она к краю этой пропасти. В отличие от творчества коллективной личности бесклассового общества, творчество индивидуальной личности всегда трагично — и чем более творческой является данная личность, тем трагичнее ее бытие. Даже когда жизнь творца по-видимому спокойна и бедна внешними событиями, он все равно пропускает через себя все противоречия и страдания нашего несчастного, самому себе враждебного отчужденного мира.

(15) Между прочим, именно на примере наркотической зависимости (одной из разновидностей которой является алкоголизм) легко показать, что интересы, установки и цели человека определяются той системой отношений собственности и управления, в которую он оказывается вброшен с момента своего рождения. Для того, чтобы сделать это, вновь обратимся к уже многократно использованному нами выше и столь хорошо оправдавшему себя приему: сравним людей классового общества с первобытными людьми.

Первобытные люди знали и употребляли наркотики (по большей части в ритуальных целях, но иногда — как, например, в случае с индейцами Анд, издревле жевавшими листья коки — и просто как нейростимуляторы), но наркомании как массового явления у них не бывало никогда: ни у одного более-менее первобытного племени, найденного людьми классового общества, последние не обнаружили такого явления. Только переставая быть первобытными и становясь цивилизованными, люди впервые знакомились с массовой наркоманией — либо развивая ее сами, либо получая ее, среди прочих достижений цивилизации, от колонизаторов. Почему это было так? — Ключ к разгадке мы опять-таки находим в том, что в каждом первобытном племени преобладали отношения коллективного управления, а в цивилизованном обществе — отношения индивидуального и авторитарного управления. Первобытный человек, интересы которого были тождественны интересам его соплеменников (не просто одинаковы, но едины с ними), испытывал такое мощнейшее чувство ответственности перед ними, которое многократно превосходит чувство ответственности самого преданного подчиненного перед своим начальником, самого любящего сына или дочери перед своими родителями в классовом обществе — и потому он никак не мог отнять себя у сотоварищей, уйдя от них в наркотический дурман. Да и потребность в таком уходе у него никак не могла возникнуть: существование среди равных себе сотоварищей, интересы и воля которых едины с твоими и со стороны которых тебе не угрожает никакое подчинение и унижение, было настолько психологически комфортным, что создавать себе сладкий иллюзорный мир, позволяющий хоть на время забыть о реальном абсурдном и унизительном бытии, никому просто не было нужно. Поэтому, несмотря на то, что первобытные люди могли нередко принимать наркотики для того, чтобы пообщаться с духами, в промежутках между сеансами общения с потусторонними силами (проводимыми обычно ради какой-нибудь хозяйственной необходимости — например, чтобы поинтересоваться у духов, будет ли завтрашняя охота удачной) у первобытного человека не возникало потребности в приеме наркотиков. Не возникают у первобытных людей, регулярно принимающих наркотики в ритуальных целях, и те специфические нарушения психики, которые характерны для наркоманов.

Не то — человек классового общества, которого в тех случаях, когда он не одинок среди себе подобных, связывают с ними главным образом отношения командования и подчинения, а не равноправного сотрудничества: в таком обществе человеку зачастую хочется уйти от общения даже с самыми близкими и дорогими людьми, потому что отношения авторитарного управления, играющие огромную роль в системе отношений даже между самыми дорогими друг другу людьми классового общества, зачастую порождают у последних огромное чувство протеста и затаенной, вытесняемой глубоко в подсознание ненависти по отношению друг к другу. Отчужденное общество вообще таково, что от него очень хочется уйти в мир иллюзий: даже у самых преуспевающих в нем людей, не говоря уж обо всех остальных, оно порождает массу неисполнимых желаний — а потому и массу страданий. Вот многие отчужденные люди и уходят от сформировавшего их общества в наркоманию. Причем все психические нарушения, свойственные наркоманам, можно найти и у таких невротиков, психопатов и шизофреников, которые наркоманами не являются: тоска, беспричинная тревога и агрессия; стремление отгородиться от внешнего мира и забыться в приятных фантазиях; утрата способности различать свои более или менее важные потребности, интересы и стимулы (приводящая к раздвоению воли и, в итоге — к раздвоению личности); восприятие окружающих людей, вплоть до самых близких, как неодушевленные вещи, как всего лишь объекты для манипуляции или досадные помехи (такое восприятие как раз и является основой аутистического синдрома) — во всем этом виноват не столько сам по себе наркотик (а в подавляющем большинстве случаев — и не какие-то генетические нарушения, на которые так любят ссылаться не только необразованные обыватели, но и обремененные учеными званиями специалисты-психиатры), сколько общество отчуждения, основанное на отношениях индивидуального и авторитарного управления, индивидуальной и авторитарной собственности.

Именно общество отчуждения, противопоставляя людей друг другу, с раннего детства противопоставляет каждого цивилизованного человека самому себе, формирует его внутренне расколотым, находящимся в дисгармонии с самим собой. Оно закладывает в каждого своего члена непримиримо противоречащие друг другу влечения — потребность в общении с другими людьми и вместе с тем стремление дистанцироваться от них, чувство протеста против подчинения и вместе с тем готовность подчиниться и волю к власти. Различные комбинации этих противоречивых влечений обусловливают все многообразие характеров индивидуальных личностей; от степени остроты борьбы между этими влечениями зависит, насколько данная личность невротична, психопатична, больна. Хорошо известно, что в первобытных коллективистских общинах многократно меньше психически больных людей, чем в цивилизованных обществах: типичная для последних индивидуальная личность, в противоположность личности коллективной, заведомо предрасположена к болезни.

Существует четкая зависимость: чем меньше осталось отношений коллективного управления в данной общности цивилизованных людей, тем шире там распространена наркомания. В доиндустриальных обществах наркомания как массовое явление была присуща почти исключительно городам (особенно, разумеется, большим), мало известна в крестьянских общинах — и вообще была гораздо менее распространена, чем при капитализме и неоазиатском способе производства. (Широкое распространение наркомании у колонизованных капиталистическими и неоазиатскими государствами доиндустриальных народов не опровергает, а наоборот, подтверждает то правило, что урбанизация и индустриализация классового общества ведут к росту наркомании.) Как угроза здоровью и жизни миллионов людей наркомания впервые (и тем более ярко, что впервые) проявляет себя именно в процессе перехода от доиндустриального классового общества к индустриальному.

(16) Как известно, трагической особенностью именно русского пьянства еще с дореволюционных времен является даже не то, что русские пьют много — многие народы пьют не меньше русских, — но то, что русские если уж пьют, так с надрывом, до беспамятства, до истерики, мордобоя, до полусмерти. Процент людей, пьющих спокойно и веселящихся при этом без истерики, среди русских гораздо ниже, чем, пожалуй, у большинства других народов. Где с наибольшей вероятностью можно найти объяснение этому — в особенностях генетики русского человека? В пресловутой «загадочной русской душе»? Нет, опять-таки в развитии производительных сил и производственных отношений.

Начиная с конца XVII — начала XVIII века, когда крепостной русский крестьянин окончательно превратился в раба, и до сих пор русский рядовой эксплуатируемый трудящийся находится в исключительно шизоидной ситуации. Ему говорят, что он — гражданин великой державы, но обращаются с ним, как с рабом и даже хуже (рабу, по крайней мере, гарантирован его корм; крестьяне и рабочие России и СССР, а затем опять России часто бывали — и сейчас являются — лишены этой гарантии). Ему говорят, что он — представитель великой нации, «покровительствующей» «нацменьшинствам» России; однако он видит, что рядовые работники всех этносов России находятся в совершенно одинаковом положении, и он вовсе не обладает никакими привилегиями представителя господствующей нации (этими привилегиями наделены исключительно его русские хозяева, которые тем не менее изо всех сил стараются пробудить в порабощенном ими соотечественнике национальную гордость). Русскому мужику объясняют, что он должен быть «настоящим мужчиной», властным и уверенным в себе кормильцем и защитником жены и детей — и при этом лишают его заработка, обращаются с ним хуже, чем с рабом, всячески унижают, втаптывают в грязь (особенно — в той самой армии, в которую его призывают как «настоящего мужчину» и которая, по идее, должна воспитывать «настоящих мужчин»). Между реальной ситуацией, в которой находится русский рядовой эксплуатируемый трудящийся, и той пропагандой, которой его пичкают его хозяева-соотечественники, вот уже более трехсот лет подряд существует настолько кричащее противоречие, какого, пожалуй, не встречалось ни в каком другом народе на протяжении всей истории классового общества: пожалуй, больше нигде и никогда совершенно порабощенных людей не пытались до такой степени интенсивно убеждать, что они совершенно свободны и должны гордиться своей свободой, быть достойными ее и даже культивировать в себе властные, воинственные черты характера, стараясь при этом как-то сочетать их с рабским терпением, добродушием и послушанием…Отсюда и возникла та особая надрывность, расколотость психики протестующего не только против окружающего мира, но и против самого себя, против несоответствия своего реального униженного существования идеалу «настоящего мужчины», русского человека (изначально присущая именно рядовому работнику, но в течение трех столетий постепенно — по мере «ротации кадров» средних и высших классов России — просочившаяся и в средние, и даже отчасти в высшие классы общества) — выражающаяся, среди прочего, и в надрывном пьянстве, в загуле, — которую так хорошо выразил в своих произведениях прослывший «знатоком русской души» эпилептик и психопат Достоевский.

Откуда же, в конечном счете, выросла эта особая надрывность русской психики? — Да из того факта, что российские товары могут быть проданы на мировом рынке лишь по очень дешевой цене — а потому их производство может быть рентабельным лишь в том случае, если выжать из российского эксплуатируемого работника всю кровь и весь пот без остатка, унизив и подавив его до последней крайности (не пытаясь при этом как-то уменьшить эксплуатацию и унижение тех работников, что принадлежат к господствующей русской нации). Этот факт имеет место уже около пятисот лет, и среди породивших его причин основными являются две. Первая из них заключается в той конфигурации мировых торговых путей, которая сложилась после открытия Колумбом Америки и на основе которой сформировался мировой рынок (это очень хорошо показал Борис Кагарлицкий в книге «Периферийная империя: Россия и миросистема»; много фактического материала, подтверждающего этот вывод, можно также почерпнуть, читая трехтомный труд Фернана Броделя «Материальная цивилизация, экономика и капитализм ХV-ХVIII вв.»). Второй же причиной являются природные условия на большей части той территории, на которой раскинулась Российская империя. Эти условия очень сильно уменьшают рентабельность производства продукции всяческого рода:

«Пожалуй, ни одна книга по экономическим проблемам в 90-е годы не была столь популярной, как книга А. П. Паршева „Почему Россия не Америка“, — отмечал известный экономист Г. Ханин в рецензии на эту работу.

Основное достоинство книги Паршева — демифологизация общественного сознания, разоблачение популярных, но не имеющих отношения к российской реальности мифов. Паршев убедительно показал, что при прочих равных условиях обрабатывающая промышленность России неконкурентоспособна из-за высоких издержек производства, связанных с природными и, следовательно, неустранимыми условиями: климатом и расстояниями (основная часть территории слишком удалена от судоходных морей, т. е. от возможностей использования наиболее дешевого морского транспорта). Поэтому популярное в России сравнение с США некорректно: эти страны слишком отличаются по своим природным условиям.

Некорректно даже прямое сопоставление России с так называемыми „северными странами“ — Канадой, Норвегией, Швецией и др. Практически вся территория России расположена севернее изотермы января -8 градусов Цельсия. Но юго-запад Финляндии и Швеции, запад и юго-запад Норвегии, где обитает подавляющая часть населения этих стран, расположены южнее изотермы -8ºС. Подавляющая часть населения Канады проживает в узкой территориальной полосе, примыкающей к США, особенно у берегов Атлантического и Тихого океанов. „Мы построили свое государство там, где больше никто не живет“, — заключает Паршев» [26, с. 109–110].