Чтение онлайн

Обе эти причины — неудачное положение России по отношению к основным мировым торговым путям и прескверные природные условия на ее территории — обусловили исключительно неудачное положение России в системе международного разделения труда, которое вот уже полтысячелетия подряд и определяет трагическую специфику «русского пути развития», драматизм которой сводится к исключительно беспощадным эксплуатации и унижению эксплуатируемых работников со стороны их же соотечественников — хозяев и начальников, одновременно старающихся продавать отечественную продукцию (по преимуществу сырье) на мировом рынке не слишком дорого и при этом получать как можно больше прибыли. О том, чтоименно этим обусловливается вся «уникальность» России, хорошо сказал Кагарлицкий (эти слова вынесены издательством «Ультра. Культура» на обложку книги «Периферийная империя: Россия и миросистема»):

«„Уникальность“ России действительно можно подтвердить ссылкой на множество фактов. Это страна, где, по выражению Петра Великого, „небывалое бывает“. Но „уникальность“ России объясняется не „загадочной славянской душой“ и не отставанием от „передового Запада“, а специфическим положением, которое наша страна занимала в мировой экономической системе».

Такое положение России — которое не исчезнет до тех пор, пока существует классовое общество — и обусловливает не только трагизм судьбы России в целом, но и, в частности, трагический характер психологии русского человека, выражающийся, среди прочего, в трагическом характере русского пьянства.

(17) Как разительно отличается все это от положения с распространением социалистической прессы во времена «перестройки», когда казалось, что не только многочисленные пробуржуазные элементы общества, но и рабочий класс начинает пробуждаться к социальной активности. Тогда, в 1990-91 гг., при полном параличе идейного противника, — парторганизации КПСС, Дубровский в производственных помещениях устраивал развалы леворадикальной прессы, с указателями цен, с банкой для денег, и рабочие разбирали газеты, оставляя за них свои трудовые копейки! А изрядно растерянные боссы даже не осмеливались мешать таким акциям социалистической пропаганды на предприятиях!..

(18) На самом деле, не имеет никакого смысла говорить о возможности социалистической революции в тех или иных отдельно взятых странах. Социалистическая революция — то есть такое победоносное восстание пролетариев, в результате которого они, задействовав новейшие компьютерные системы типа GRID для коллективного самоуправления многомиллионных масс, таки начнут переход к бесклассовому обществу — может быть только всемирной; и эта всемирная социалистическая революция, скорее всего, начнется в периферийных странах зависимого среднеразвитого капитализма — то есть, используя терминологию другого учителя Г. А. Завалько, И. Валлерстайна, в странах полупериферии, в слабых империалистических странах, — и лишь затем перекинется на главные империалистические центры. И если в осколках бывшего СССР пролетариат все-таки стал слишком разобщенным и слабым для того, чтобы начать революцию (впрочем, в наступившем столетии это еще будет проверено на практике, а сейчас окончательные суждения по этому вопросу выносить пока рановато), то пролетариат Китая, Ирана, Аргентины, Бразилии и многих других подобных регионов выглядит гораздо более перспективным в данном отношении. — В. Б.

(19) Именно из такого молчаливого предположения исходил Эрих Фромм, доказывая в своей книге «Революция надежды» «невозможность насильственной революции в классическом смысле этого слова» в том мире, который сложился после Второй мировой войны [700, с. 219–223]. Но все дело в том, что скоро мы будем жить в совсем не таком мире, каков он сейчас — но, скорее, в таком, каким он был в 1916-18 гг. (и даже еще страшнее, потому что в этом мире будут во множестве взрываться не только снаряды, но и вакуумные бомбы, и не только нефтяные вышки, но и атомные электростанции).

(20) Маркс ошибался, когда давал такой прогноз:

«Капиталистический способ присвоения, вытекающий из капиталистического способа производства, а следовательно, и капиталистическая частная собственность, есть первое отрицание индивидуальной частной собственности, основанной на собственном труде. Но капиталистическое производство порождает с необходимостью естественного процесса свое собственное отрицание. Это — отрицание отрицания. Оно восстанавливает не частную собственность, а индивидуальную собственность на основе достижений капиталистической эры: на основе кооперации и общего владения землей и произведенными самим трудом средствами производства» [400, с. 773].

Раз восстанавливается индивидуальная собственность — значит, восстанавливается и индивидуальная личность… На самом же деле переход от классового общества к коллективизму и от раннего коллективизма (социализма) к полному коллективизму (коммунизму) как раз и состоит в вытеснении всех остатков индивидуальной (и неразрывно связанной с нею авторитарной) собственности коллективной собственностью, а индивидуальной личности — коллективной личностью.

(21) Когда известный реакционер Александр Зиновьев пишет:

«…в любом большом скоплении людей, образующем целое, с необходимостью происходит образование иерархии групп и должностных лиц, что заранее превращает в идеологические фикции всякие надежды на социальное равенство» [211, с. 16], —

а один из классиков итальянского фашизма Юлиус Эвола заявляет практически то же самое, только другими словами:

«На самом деле говорить о самоуправлении масс и о предоставлении им прав выбора и санкции можно было бы лишь в том случае, если бы народ можно было рассматривать как единую интеллигенцию, как отдельное огромное существо, живущее особой, единой, сознательной и разумной жизнью. Но это — лишь оптимистический миф, который не подтверждается ни одним социальным или историческим фактом» [745, с. 56], —

то они совершенно правы… для тех уровней развития производительных сил, на которых еще не появились компьютеры и компьютерные системы. Как мы уже говорили в первой главе, с их появлением возникают технические предпосылки «смазывания» иерархии и превращения человечества в один коллектив, в то самое единое сознательное существо, которое Зиновьев считает невозможным никогда и нигде, а Эвола обозвал мифом.

(22) Вот тогда-то и сбудутся самые смелые пророчества Суламифь Файерстоун, о которых мы говорили в первой главе…

(23) О том, что сегодня люди все еще относятся друг к другу не по-человечески, убедительно свидетельствуют истории современных российских и украинских маугли. Сюжеты о детях, воспитанных домашними животными в селах и маленьких городках современных России и Украины, в течение последних нескольких лет время от времени появляются по телевидению.

Это дети, на которых их родители-алкоголики обращали внимание только для того, чтобы в очередной раз избить (соседи, разумеется, не вмешивались… Таковы уж семейные отношения в классовом обществе, при которых дети поделены между взрослыми, и каждый ребенок находится в монопольном владении — а следовательно, под почти абсолютной властью — небольшого количества взрослых; как они будут обращаться с ребенком — зависит почти исключительно от их произвола), и которые погибли бы от голода совсем маленькими, если бы их не выкормили и не выходили кошки и собаки. Дети отождествляли себя с теми, кто им помогал, дружил с ними и воспитывал их — и вот мы видим мальчика-кота и девочку-собаку, которые, будучи все же немного способными (все-таки общались с детства с людьми, хотя это общение было очень ограниченным) говорить и мыслить (хотя и заметно хуже, чем их сверстники. Быть более или менее дебилами — это трагическая неизбежность даже для тех маугли, чьи гены не повреждены алкоголизмом и наркоманией их родителей: даже если у тебя живой взгляд, быстрая реакция и превосходная координация движений, но в первые годы жизни тебя воспитывали не столько люди, сколько животные, тебе уже никогда не догнать большинство людей в развитии разума), не просто чувствуют, но осознают себя котом и собакой. Девочка-подросток из украинского села (уже научившаяся немного читать, но так и не переставшая бегать на четвереньках и лаять на людей) так и сказала о себе: я тварина. Животное. Это хорошо. — Еще бы не хорошо: животное отнеслось к ней человечнее, чем люди. «Люди»-родители загнали ее в собачью конуру, «люди»-соседи много лет не мешали родителям «воспитывать» свою дочь, как собаку, — а собака накормила, согрела и ласково облизала отвергнутого человечьего детеныша…

После таких вот историй из современной жизни становишься особенно склонным к тому, чтобы считать цивилизованных людей во многих отношениях менее людьми, чем первобытные люди. Последние хоть и ели иноплеменников, но никогда не поступили бы с ребенком из своего племени так, как поступают люди классового общества с ребенком из их города или села. Все взрослые соплеменники равно участвовали в воспитании каждого ребенка племени, он равно принадлежал всем взрослым соплеменникам — и потому произвол отдельных взрослых по отношению к тому или иному ребенку был исключен. Если первобытный ребенок оставался среди своих соплеменников, то его никак не могла ожидать судьба Маугли — не то, что цивилизованных детей, совершенно не застрахованных от такой судьбы окружающим их цивилизованным обществом…