Чтение онлайн

Первая возникающая в связи с этим реакция — тем хуже для квантовой механики! Значит, она не дает полного описания объекта. Ведь электроны попадают в разные места экрана, хотя у них было одинаковое начальное состояние (они описывались одинаковыми j-функциями, ибо другого описания состояний квантовая механика не даёт). Следовательно, не учтены какие-то скрытые параметры, которые выявит будущая теория и тем позволит совершенно точно рассчитать, в какое же место экрана попадёт электрон. Эту точку зрения „неполноты“ квантовой механики отстаивал в своё время Эйнштейн, она и сейчас имеет, правда весьма немногочисленных, сторонников в физике (Де Бройль, Д. Бом и некоторые другие). Но подавляющее большинство физиков ее отвергает, и вот почему.

Конечно, квантовая механика неполна, в том смысле, что она не является исчерпывающей физической теорией. В этом же смысле неполна, например, и классическая механика, которая неприложима там, где нельзя пренебречь конечностью скорости света (положить ее равной бесконечности) или конечностью постоянной Планка h (положить ее равной нулю). Но в сфере своей компетенции классическая механика до сих пор „полная“ теория и всегда останется таковой, в противном случае она была бы просто ошибочной. Аналогично и с квантовой механикой. Признание ее неполноты в смысле наличия скрытых параметров фактически означало бы признание ее ошибочности. Между тем нерелятивистская квантовая механика (а именно о ней и идет речь) блестяще оправдала себя в самых различных областях и в настоящее время является столь же логически стройной и замкнутой теорией, как и классическая механика.

Дж. фон Нейман еще в 1932 г. показал, что введение скрытых параметров заведомо невозможно, во всяком случае без фундаментальных изменений существующей теории. И далее, проведя свое ставшее знаменитым доказательство несовместимости квантовой механики с допущением скрытых параметров, фон Нейман замечает, что с введением скрытых параметров „даже для известных физических величин оказались бы неверными соотношения, взятые из квантовой механики (как нередко считалось). Напротив, квантовая механика должна была бы оказаться объективно ошибочной, чтобы стало возможным другое описание элементарных процессов, отличное от статистического“» [681, c. 227–229].

Первая возникающая в связи с этим реакция — удивление: почему «подавляющее большинство физиков», а вслед за ним и Баженов так трясутся за неприкосновенность квантовой механики? Что им, жалко что ли, если когда-нибудь — в связи с открытием «скрытых параметров» — будет доказана ошибочность этой «логически стройной и замкнутой теории»? Подумаешь, какая трагедия для науки! Да таких «трагедий» в истории последней полным-полно: и, как правило, они знаменовали собой переход науки к очередному этапу ее прогрессивного развития. Так, например, птолемеева космография верно служила людям полторы тысячи лет; с ее помощью астрономы предсказывали — и неплохо предсказывали — перемещения звёзд и планет на небосводе, в ее рамки до поры до времени укладывались новые астрономические открытия… но вот пришло время, и постепенное накопление новых знаний в астрономии привело к качественному скачку: на смену птолемеевой космографии пришла коперникова, по отношению к которой птолемеева космография оказалась объективно ошибочной (хотя по отношению к космологическим воззрениям первобытных людей она является воплощенной объективной истиной). То же самое когда-нибудь обязательно произойдет и с квантовой механикой, как и с любой другой научной теорией. Казалось бы, этот факт нетрудно понять — и исходить из него в научные поиске; ан нет, «большинство физиков», и Баженов вместе с ними, отказываются нацеливать свои исследования на поиск таких характеристик движения электронов, открытие которых подорвало бы основы такой стройной, такой оправдывающей себя сегодня, такой удобной теории, как квантовая механика. Они предпочитают оставаться в блаженном неведении, почему данный электрон попадает именно в эту, а не в любую другую точку экрана, и подыскивать философские аргументы для того, чтобы оправдать свое желание оставаться в неведении.

Почему «большинство физиков» (а вернее, большинство современных физиков) предпочитают именно это? Ответ на этот вопрос кроется не в области физической теории, а в социальном положении самих физиков, а также философов науки вроде Баженова. Эти люди, работающие на капиталистические монополии или неоазиатские государства, служащие им за зарплату или работающие на заказ, хотят спокойно, без излишнего напряжения работать и стабильно получать свои деньги. В науке они тяготеют к привычному теоретическому инструментарию, обновлять который согласны лишь в том случае, если такое обновление быстро окупится и при этом не поставит под угрозу их репутацию в глазах хозяев или заказчиков. Эти ремесленники от науки охотно эксплуатируют открытия тех, кто совершал перевороты в науке до них (если эти открытия уже завоевали всеобщее признание), но сами переворачивать науку не могут и не хотят; самое большее, на что они способны, — это прогрессивное обновление науки в частностях, в мелочах. При этом они с менее или более осознанной враждебностью относятся к новым попыткам совершать перевороты в науке; и само собой разумеется, что им органически чужд диалектический материализм — философия, для которой нет окончательных истин. Зато эти мещане охотно слушают философов, объявляющих еще не познанную людьми действительность непознаваемой вовеки (в силу ли божеского промысла, или «объективно вероятностного характера существующих в природе связей» [681, c. 222] — все равно), еще не открытые причинно-следственные связи — несуществующими или существующими как нечто мистическое. «Вершиной» философии науки для ученых мещан является конвенционализм, при котором «ни одну классифицирующую систему конвенционалист не рассматривает как достоверно истинную, а только как „истинную по соглашению“ (или, может быть, даже как ни истинную, ни ложную)» [339, с. 264].

Что же касается Эйнштейна, Де Бройля «и некоторых других», то они оказались в XX веке последними представителями прошлой эпохи — эпохи уверенных в себе, исполненных прометеевского духа интеллигентов (как технарей, так и гуманитариев), эпохи, породившей Майкла Фарадея, Чарльза Дарвина и Карла Маркса. В ту эпоху восходящего развития капитализма (бывшего еще свободно-конкурентным) интеллигенты, еще не задавленные гигантскими бюрократическими машинами, были уверены в своей способности познать — раньше или позже — все непознанное и овладеть познаваемым миром. Эти люди были способными на уверенность, что рано или поздно они или их потомки смогут в точности предсказать, куда полетит каждый электрон, — и их не останавливала «угроза» расставания с привычными удобными теориями ради броска в неизвестность. Их мысль была не только более дерзка, чем мысль нынешних ученых гномов, — она была действительно более сильна, более способна на гигантские прорывы в познании мира (в частности, более диалектична, чем у нынешних интеллектуалов: вспомним хотя бы то, что не кто иной, как Де Бройль, один из последних могикан той героической эпохи, додумался до той глубоко диалектической идеи, что природа света и корпускулярная, и вместе с тем волновая — корпускулярный и волновой характер света не исключают, а обусловливают друг друга).

Почему мысль тех стариков была сильнее, чем мысль нынешних ученых? — Потому, что их воля, направляющая мысль, была сильнее. Почему их воля была сильнее? — Потому, что их личности как личности исследователей и творцов, их установки и устремления были сформированы иным социальным положением, нежели социальное положение нынешних интеллигентов. А в силу чего социальное положение нынешних интеллигентов отличается от социального положения интеллигентов XIX века? — В силу того, что в обществе XX–XXI вв. мы имеем иную комбинацию отношений индивидуальной, авторитарной и коллективной собственности и управления, нежели в обществе XIX века, основанную на ином уровне развития производительных сил.

Томас Кун правильно отметил:

«Если человек стремится решать проблемы, поставленные существующим уровнем развития науки и техники, то это значит, что он не просто озирается по сторонам. Он знает, чего хочет достичь, соответственно этому он создает инструменты и направляет свое мышление» [330, с. 150], —

то есть, говоря короче, направление научного поиска определяется потребностями, интересами, установками, целями людей. А поскольку потребности, интересы, установки и цели людей определяются системой общественных отношений (как, в частности, мы только что убедились на примере физиков), то отсюда следует, что у каждой социальной группы есть своя наука (например, ученые-физики XIX и XX века являлись представителями не совсем одинаковых социальных групп, занимающих не совсем одинаковые места в далеко не совсем одинаковых обществах — и, как мы только что видели, у них были две не совсем одинаковые физики). Иными словами, любая наука — в том числе и естественная — является классовой. Это, конечно же, не значит, что у каждого класса, у каждой социальной группы есть своя научная истина — однако это, вне всякого сомнения, означает, что разные социальные группы в разной мереспособны приблизиться к единой объективной истине: одним их социальное положение позволяет глубже и полнее познавать мир, чем другим — причем дело здесь не столько в различии уровня образованности разных социальных групп, сколько в различии черт характера, типичных для представителей той или иной социальной группы. Если одни социальные условия делают интеллектуалов прометеями, а другие превращают их в карликов, то при прочих равных условиях — равной образованности, одинаковом исследовательском инструментарии и пр. — прометеи познают мир глубже и полнее, чем карлики. Даже если у прометеев материально-технические условия хуже и объем накопленных наблюдений меньше, чем у ученых гномов, то первые зачастую добиваются лучших результатов, чем последние.

(14) Диалектический парадокс здесь состоит в том, что среди людей, придерживающихся разумных понятий — то есть среди левых, интернационалистов, революционеров — процент невротиков, психопатов, шизофреников действительно больше, чем среди обычных серых обывателей, мирящихся с абсурдной действительностью классового общества и выражающих это свое примирение в потрясающе абсурдных понятиях. При этом так же много невротиков, психопатов и шизофреников в противоположном лагере — среди правых экстремистов, фашистов и полуфашистов, доводящих обывательские понятия до крайней степени абсурда (в этом плане данные противоположности едины). В этом нетрудно убедиться, если достаточно долго общаешься с крайне левыми, с одной стороны, и с крайне правыми — с другой. Общение с левыми и правыми экстремистами из разных стран подтверждает универсальность этой закономерности.

Однако возникает вопрос: можно ли согласиться с обывательским представлением, согласно которому тот факт, что за какое-то дело борются сумасшедшие, сам по себе обесценивает само это дело? Ведь если следовать логике филистеров, то пришлось бы обесценить все, чего достигло человечество в искусстве, науке и философии на протяжении всей истории классового общества, поскольку чем более талантливы мыслители и художники, тем больше среди них процент невротиков, психопатов и психотиков (это исчерпывающе доказали Чезаре Ломброзо, Макс Нордау и многие другие психиатры). Однако то, что Леонардо да Винчи был тяжелым невротиком [см. 688], ничуть не умаляет великого значения его художественного и научного творчества (но в то же время доказывает, наряду с множеством других подобных примеров, что даже самая разносторонняя индивидуальная личность в принципе не может быть гармонически развитой, поскольку неизбежно заплатит за свои достижения непримиримыми противоречиями, тяжкими дисгармониями своей психики. На примере Леонардо да Винчи особенно наглядно видно, что гуманистические, в том числе и марксистские и анархистские, россказни о возможности существования гармонически развитых индивидуальных личностей — просто сказки: гармонически развитой может быть только коллективная личность); и тот факт, что Джонатан Свифт был шизофреником [см. краткую историю болезни Свифта в 367, с. 67–68], не мешает нам наслаждаться его произведениями. (Кстати сказать, Свифт прекрасно осознавал свою болезнь — и тем самым не только опроверг плоское, как блин, мнение Карла Ясперса, согласно которому настоящий шизофреник в принципе не может полностью осознать свою болезнь [772, с. 97], но и лишний раз доказал, что гениальный разум и безумие очень даже совместны.)

То, что безумцы делают прогрессивное дело и руководствуются более разумными понятиями, чем более психически здоровые, но тупые филистеры (а именно так обстоит дело и с гениальными безумцами среди мыслителей и художников, и с психопатами и безумцами среди революционеров), никак не умаляет прогрессивность их дела и разумность их понятий. Однако возникает вопрос: почему в классовом обществе среди великих философов, ученых и художников, среди революционеров и среди крайних реакционеров все-таки больший процент психически неуравновешенных людей, чем среди людей менее творческих?