Сувенир с Мирассы
Шрифт:
Но всё это были цветочки, преодолимые и решаемые. Самым же худшим оставалось осознание того, что там я не буду больше нужна лягушонку. Вот так всё просто и печально, – не буду нужна. Он и сейчас был прекрасно адаптирован к жизни именно там, куда его и других Вайядхау поселила Храисса: в непроходимых лесах. На это работало его сложение, способности, склонности и предпочтения. Именно там, в чащобах, он был бы на своём месте. И в то же время, трудно было бы найти другое место, в которое настолько не вписывалась я… Вообще-то, я любила природу, цветы, деревья, но жить в отрыве от цивилизации никогда не хотела. Мне казалось, что проще подвинуть в эту сторону Маугли… Но с исправлением генных изменений, внесённых людьми, он всё больше возвращался к своему, заложенному изначально, предназначению. И, значит, рано или поздно, тяга к дикой жизни победила бы в нём искусственно привитые привычки. Одной из которых была я…
Как-то незаметно бацилла под названием «Вайятху» проникла в мою кровь и плоть, создала связь между нами, куда более странную и непонятную, чем простая человеческая влюблённость. Маугли не давал мне ничего из того, что я сама считала необходимым: ни опоры, ни поддержки, ни даже равного партнёрства. Ничего подобного! Он висел у меня на шее маленьким, но увесистым камнем, поглощавшим, как чёрная дыра, всё моё внимание, силы, заботу, жалость и профессиональные знания… И, всё-таки, он был мне нужен, причём настолько, что я предпочла его идеалу всех женщин! Парадокс, однако.
Но осознание проблемы уже есть путь к её решению, так нас учили, и в этом я была твёрдо уверена. Если понятно, что причина моих проблем – банальная ревность, мне легче будет бороться с нею, чем с её последствиями. Во всяком случае, ломать Маугли жизнь в угоду своим желаниям я не собиралась, это точно. Обещала сделать его свободным, – значит, сделаю. И если это обещание подразумевает свободу и от меня тоже, – что ж… Значит, так тому и быть.
Допив оставшийся глоток отвара, я медленно, как старушка, выползла из шезлонга и пошла в дом. Надо было ложиться спать, иначе завтра я рисковала попросту уснуть, прямо за столом. Возможно, даже сидя.
Когда я добралась до кровати, лягушонок давно спал, как обычно, в обнимку с моей подушкой. Полюбовавшись на безмятежную зеленоватую мордочку, я осторожно прилегла, обняв его. Хотела только поправить сползшее одеяло, но не удержалась от соблазна и пробежалась короткими лёгкими поцелуями по плечу, потом по шее, к уху, задержалась на впадинке, сразу за мочкой… Кикиморыш смешно дёрнулся во сне. Тогда я приникла к нему куда более долгим, чувственным поцелуем. Маугли вздохнул и открыл глаза. Вообще-то, я вовсе не собиралась будить его, но, раз уж так вышло…
Мои губы заскользили по его подбородку, груди, животу, который сонный кикиморыш почти бессознательно подставлял моим ласкам. Его сердце билось всё быстрее, я не только ощущала это пальцами, но и видела, – длинные сиреневато-голубые выплески на его теле сменялись всё более короткими и отрывистыми всполохами малиново-чернильного. Да, заморыш всегда заводился от одного прикосновения… Как там сказал бугай? Полное подчинение инстинктам?..
Я прервала ласки и посмотрела Маугли в лицо. Прикрытые веки, полураскрытые губы, вихрь красок… Лицо моей личной тайны, моего вселенского секрета, моей собственной несвободы…
– Сагите?.. – пока я изучала его, лягушонок что-то почувствовал, встревожился и теперь тоже всматривался в меня огромными зелёными глазищами. – Что-то не так?..
– Нет, всё в порядке.
Словно противореча моим словам, печаль и разочарование, которые я по-прежнему ощущала, вырвались наружу всё равно:
– Мне бы хотелось, чтобы ты… чтобы ты просто любил меня…
– Я люблю вас, сагите, – тут же ответил Маугли, вызвав у меня в груди новый приступ боли. – Я очень люблю вас…
Но что вкладывал вчерашний раб в эти слова?! Одно ли и то же мы подразумевали с ним, говоря «люблю»?.. Судя по той лёгкости и готовности, с которой он отозвался, – вряд ли. Скорее, это было затверженной, заученной реакцией на любое пожелание хозяина. Любить – да, люблю; хотеть – да, хочу; жить без вас не могу, умру без вас…
В груди заныло ещё сильнее. И кто придумал, что свобода – это хорошо?! Насколько проще и беззаботнее живётся рабу, лишённому ответственности за свою жизнь, свои поступки, свой выбор… Маугли, не раздумывая, подчинялся мне, и в его душе не было и тени сомнения в том, что он поступает правильно, – не то, что у меня. Во мне, кажется, бунтовала каждая клеточка, разрывая меня на части. Убежать немедленно прочь, оттолкнуть, запретить говорить бездумно такие слова, обнять, стиснуть в объятиях так, чтобы он задохнулся, впиться поцелуем в губы, ласкать, ласкать, ласкать, пока мы оба не потеряем рассудок, – и это всё одновременно!
В результате, я не сделала из этого ничего. Я просто легла рядом с объектом своего сумасшествия и попросила:
– Поцелуй меня сам, если хочешь…
Зелёные глазищи вспыхнули, и узкий рот изогнулся в предвкушающей улыбке.
– Я хочу, сагите, – шепнул он, прижимаясь ко мне всем телом. – Я очень хочу целовать вас… здесь… здесь… и здесь…
Уже через несколько минут стараний этого инопланетного соблазнителя мои печали смыло волной наслаждения и вожделения, я забыла, почему должна была страдать, и только доносящиеся откуда-то слова, произносимые хрипловатым мальчишеским голосом, царапали сердце:
– Я люблю вас, сагите… Я – ваш… Я люблю вас очень-очень сильно, больше всего на свете… Я хочу всегда быть с вами… потому что люблю…
Всю следующую неделю дела не давали ни мне встретиться с Эдором, ни ему приехать к нам. Единственный, кого мы увидели, был Вигор, и то, только потому, что у нас была назначена очередная процедура. Я поделилась с эскулапом своими наблюдениями и выводами, что лягушонок, наконец-то, начал меняться физически. Викинг, бросив на заморыша оценивающий взгляд, со мной согласился и посоветовал уделять ему побольше внимания, поскольку перестройка организма должна была влиять на настроение и расположение духа кикиморыша. Я пообещала, хотя понятия не имела, откуда брать на это время, – занятия в Университете отнимали по восемь-девять часов каждый день, я уж молчала о том, что пришлось отказаться от работы в Домах оставленных детей. Но наличие прямо дома «брошенного ребёнка» выбора не оставляло. На доходах это сказалось тоже не самым лучшим образом, поскольку я, как честный человек, деньги, выданные мне Линной, тратила только на кикиморыша. И все медицинские процедуры, производимые Вигором, продолжала аккуратно оплачивать, во избежание ненужных эксцессов.
Извещённый о проблемах по вифону, стратег номер один подумал несколько секунд и предложил взять на себя моё содержание. Тут уже я возмутилась: в перспективе он, вообще-то, собирался меня бросить, и куда я тогда должна была податься?
В качестве альтернативы Эдор посоветовал давать консультации студентам-первокурсникам. Я обещала подумать, на этом вопрос и закрылся. Времени на первокурсников тоже не было, а раздваиваться я ещё не научилась. Мелькала у меня мысль предложить кому-нибудь из ГИО-изменённых пожить у нас в домике, заменяя меня, хотя бы частично, но, по здравому размышлению, мысль была отброшена. И так красавцев вокруг меня было чересчур много. Следовало бы не множить, а наоборот, сокращать их количество…
Впрочем, Эдор, как обычно, решил проблему самостоятельно, быстро и просто: открыл на моё имя отдельный счёт, куда шли доходы от рейсов одного из его почтовых дисколётов, «самого захудалого», как уверял меня стратег. Ну, захудалый или нет, но денег кораблик приносил вполне достаточно, чтобы я вздохнула с облегчением, пока не обнаружила, что, вообще-то, Эдор попросту переписал на меня этот почтовик, а теперь ещё и платил мне за его аренду.
Скандал, который я хотела устроить мачо, затух в самом начале, потому что мерзавец, явно догадываясь, чем ему это грозит, на звонки не отвечал аж два дня, пока я не оттаяла. Да к тому же Вигор, призванный к ответу вместо самоуправца, отреагировал совершенно спокойно, заметив: