Чтение онлайн

А в это утро, как потом оказалось, во всех церквах Белого города и слобод было обвенчано сто двадцать три пары молодых. И всюду церкви были полны битком народом, а вокруг них у паперти и оградах кишели и шумели волны народные как из православных, так и из инородцев, прибежавших тоже поглазеть, «как поедут». Вся Астрахань, казалось, была в храмах или у храмов.

Сборы свадебных поездов, числом пять, из дома стрелецкой вдовы Сковородиной были веселые. Все пять сестриц очумели от счастья, благодарили мысленно Бога и громко величали царя русского, пославшего обоз с немцами.

Старшая, Машенька, была очень довольна, что будет княгиней, хотя Затыл Иваныч показался ей не очень казист.

Пашенька была в восторге от своего жениха долговязого, но степенного, тощего доброго Аполлона Спиридоныча. Кроткая и тихая горбушка чаяла, что ее будущий муж тоже человек тихого нрава и будет любить ее. И, все-таки, он не простой какой человек, а начальственный. Хоть и над солью, а все-таки начальство.

Сашенька, которой Лучка нашел в женихи казака Донского войска Зиновьева, была тоже довольна. Это был широкоплечий и ражий детина лет сорока. И не хорош, и не дурен. Речист, с голосищем как из трубы, а бородища чуть не по пояс. Совсем не такой, как Нечихаренко.

Глашенька была совсем недовольна. Да что же делать! Мать не неволила ее выходить замуж. Да время такое, что надо спешить. Лучка, будто на смех, ей, огромного роста девице, выискал жениха маленького, от земли не видать. Звали его Хохлач, и был он из богатой прежде посадской семьи, но обедневшей и не владевшей теперь ничем, кроме кузницы на конце Стрелецкой слободы. Несмотря на маленький рост, Хохлач был дерзкий и шустрый парень, 25 лет от роду и страшный забияка. Лучка Партанов знал, видно, что делал, когда подбирал такую парочку: Хохлача и Глафиру. Он задор-молодец, да мал, а жена-то — гора горой около него. Коли полезет браниться и драться с женой, то одолеет ее так же, как одна шавка, сказывают, колокольню бралась одолеть, трезвон перелаять.

Наконец, младшая, Дашенька, красавица собой первая в городе, стала еще красивее за эти дни сборов под венец. Девушка выходила за того единственного человека, который когда-то своей красивой фигурой бросился ей в глаза и надолго застрял в сердце.

Вдобавок Лучка Партанов уверял невесту, что его права на звание князя Такиева — не хуже прав Затыла Иваныча. Все дело в деньгах да дьяках и подьячих. Затыл просто татарин, живший в городе, а он аманат киргизского хана. И всем это было известно в Астрахани, да позабыли.

В десять часов утра большущий поезд выехал из ворот дома стрелецкой вдовы, и много народу побежало.

— Сковородихины дочери! Эвона! всем пятерым нашла суженых. Что значит арбузы да дыни!.. — говорили кругом. — Вот где ныне пированье-то будет. Пять пар! Шутка тебе!

У ватажника Клима Егорыча Ананьева, — хоть и было много свадеб в городе и много всякому приглашений, — однако, поезд строился на дворе и на улице с боярским хвостом. Всякий посадский, купец или человек родовитый, не говоря уже о своем брате, ватажниках — все предпочли быть в поезде или на дому у богатого Ананьева.

Туча народу стояла кругом дома и двора, но это был все народ, подвластный Ананьеву и еще недавно повиновавшийся беспрекословно жениху дочери его. Все это были рабочие и батраки с учугов и рыбного промысла. Всем приказано было еще за ночь бросить работу и бежать… быть на лицо на свадьбе единственной дочери и наследницы Варвары Климовны, будущей их хозяйки и повелительницы.

Звал ватажник в гости в церковь и на пир самого воеводу, но Ржевский не собрался, находя, что в этой спешной свадьбе, якобы от ожидаемого обоза с немцами, «есть малое противодействие указу царскому, хоть и не истинному, а вымышленному», а все-таки, противодействие… Все-таки, ему, воеводе, быть на такой свадьбе как будто и не приличествует.

Разумеется, в приходской церкви ватажника поп ждал поезд Клима Егорыча и не соглашался венчать никого прежде Варвары Климовны.

Немало было толков и о женихе.

Был у ватажника батрак Пров Куликов, потом живо вышел в приказчики, а там и в главные управители всей ватаги и всех учугов…. А там пропал без вести. Сказывали, посватался, и Ананьев его турнул из дому. А так дочь бегала и топилась от неохоты идти за князя Затыла… А там проявился уж московский стрелецкий сын Степан Барчуков… А там вдруг угодил в яму… А вот его теперь и свадьба! Разумеется, все это так — опять-таки благодаря немцам.

Варюшка была настолько вне себя… так кидалась целоваться то и дело к отцу, так плакала от избытка счастья и восторга, что надо было быть совсем каменному, чтобы не радоваться ее радости. А Клим Егорыч был упрямый, но добрый человек. Да ведь и дочь-то одна ведь! Все ее будет.

— Чуть не утопла! — рассуждал Ананьев. — Да и Затыл — подлец и мошенник: за двух девок зараз сватался, мою оклеветал, а на другой женится сам. Да и Степан парень порядливый и смышленый.

Барчуков, ожидавший поезд с невестой в церкви, трясся как в лихорадке.

— Только повенчаться! — думал он. — А пойду я, вишь, буянить? Полезу на смертоубийство… Душа-то у меня не на прокат взятая, а своя…

Накануне воевода, встретившись у Пожарского в гостях с Дашковым, вместе с хозяином толковали о глупстве, готовящемся к утру. Дашков посоветывал воеводе принять некоторые меры. Запретить венчаться, конечно, нельзя было, но Дашков советывал воеводе приглядывать за свадебными пированиями. Если, как говорили, может набраться до сотни свадеб и столько же пиров, кто может предвидеть, как с ночи человек тысячи две или три пировавших начнут шуметь под хмельком.

В это утро воевода собирался сам поехать в город, чтобы усовещевать обывателей, но кончил тем, что не собрался и послал вместо себя полковника Пожарского и несколько человек офицеров.

Полковник и его помощники поехали в город и подъезжали к некоторым церквам, где гудел народ. Лезть в давку им было, конечно, не охота, и они ограничились тем, что выкрикивали в толпу с коней:

— Полно, православные! Чего дурите! От глупого вранья переполошились! Бросьте!

И каждый посланец воеводы получал, в свой черед, от народа в ответ или какое-нибудь крепкое слово, или прибаутку. Толк и польза от объезда города начальством были те, что в некоторых церквах при появлении посланцев воеводы начинали только спешить все пары поскорее венчать. Стал ходить слух, что начальство хочет помешать бракосочетаниям, и народ только озлоблялся и кричал:

— Небось. Не тронут. Не дадим…

Пожарский лично объехал две-три церкви в сопровождении своего родственника Палаузова, женившегося за день перед тем, и еще другого офицера Варваци. У Никольской церкви, где случайно было наиболее свадебных поездов, первое же слово Пожарского было встречено ропотом густой толпы народа.

— Нешто мы по своей охоте в храм-то побежали?

— Нешто мы вольны?

— Это не свадьба, а позорище!

— Со спехом, на рысях нешто венчают?

— Ваша вина, а не наша. Ваши неправедные порядки народ полошат.