Чтение онлайн

— Всё, что угодно, кроме процветания, княжна. Будь готова к грязи, голоду и предательству. И не верь местному управителю. Он куплен Черноокими.

Шёпот смолк. Воздух снова стал просто воздухом.

Он ушёл.

Я стояла, переваривая его слова. Совет был… конкретным. И крайне неутешительным. Но это было лучше, чем ничего.

Утро отъезда было хмурым. Артём с откровенной усмешкой наблюдал, как я сажусь в кибитку. Ольга с холодным высокомерием пожелала «успешной поездки». Капитан Лют, высокий и худощавый, с каменным лицом отдал мне честь с таким видом, будто хоронил меня заживо.

Дорога на север заняла два дня. Пейзаж за окном медленно менялся, становясь всё более суровым и безжизненным. Весёлые перелески сменились угрюмыми хвойными лесами, а затем и вовсе уступили место голым, ветреным холмам, испещрёнными темными камнями. Что-то я не припомню такой местности в нашей стране. Хотя, понятно ведь, что здесь всё немного отличается. И природа тоже. Камни встречались одинокими и группами. Некоторые исчерчены знаками, которые я не понимала.

Лют и его люди практически не общались со мной, отвечая на вопросы односложно. Писец Фаддей беспрестанно что-то строчил в своих свитках, бросая на меня пугливые взгляды.

Наконец, мы достигли цели. Северный рудник представлял собой жалкое зрелище. У подножия мрачной скалы ютилось несколько полуразрушенных бараков, дымила примитивная плавильная печь. Воздух был пропитан запахом гари, пота и безысходности. Из шахты, словно муравьи, выползали измождённые, покрытые пылью и грязью люди.

Навстречу нам вышел управитель, толстый, потный мужчина с нечесаной бородой и мелкими, жадными глазками. Боярин Козлов. Тот, о котором предупредил Зарев. Говорящая фамилия у него, однако!

— Княжна Екатерина! Какая честь! — он расшаркался, но в его взгляде не было ни капли уважения, лишь подобострастность. — Всё готово к вашей инспекции! Прибыль растёт, люди довольны!

Его слова звучали как насмешка. Я видела эти «довольные» лица. Видела дырявые крыши бараков, скудный паёк, который раздавали рабочим.

— Покажите мне шахты, — сказала я, о том, что именно мне надлежало проверять и на что обращать внимание, мне подсказал старейшина Матвей. — И все счета. Начнем с шахт.

Козлов засуетился, но в его глазах мелькнула тревога. Лют с нескрываемым презрением наблюдал за этой сценой.

Инспекция превратилась в ад. Козлов водил меня по самым показным, относительно благополучным участкам, но я настаивала на том, чтобы спуститься вглубь, или пройти дальше в самые бедные бараки, поговорить с женщинами и детьми, которые мыли породу в ледяной воде ручья наверху.

Везде была одна и та же картина: нищета, болезни, отчаяние. И везде я ловила на себе взгляды, сначала настороженные, потом с проблеском слабой надежды. Они шептали друг другу: «Светлая… та самая…»

Вечером, в грязной каморке, выделенной мне под «конторку», я изучала счета, которые принёс Козлов. Цифры не сходись. Причем очень грубо. Добыча была занижена, расходы завышены. Он воровал. Бессовестно и много. И, судя по всему, делился с Черноокими, продавая им руду по заниженной цене в обход официальных каналов.

Я сидела, глядя на кривые колонки цифр, и чувствовала, как внутри закипает недовольство. Это было то, против чего я должна была бороться. Не против абстрактной «тьмы», а против вот этого: против жадности, предательства и людского страдания.

Внезапно дверь скрипнула. В проёме стоял капитан Лют.

— Княжна. Вам пора отдыхать. Завтра рано возвращаться.

В его голосе не было ни капли уважения. Отдал приказ и смотрел на меня так, чловно я должна тотчас же исполнить его.

— Я ещё не закончила, капитан, — ответила я, не поднимая головы.

— Вы закончили, — его голос стал опасным. — Ваша инспекция окончена. Утром мы уезжаем. Таков приказ.

Я подняла на него взгляд. Он смотрел едва скрывая враждебность.

Они не позволят мне копать глубже. Они отвезут меня обратно, а Козлов тем временем заметет следы.

В этот момент снаружи послышался шум, приглушённые крики, лай собак, звук бегущих ног. Лют нахмурился и вышел узнать, в чём дело.

Я подбежала к окну. В лагере царила суматоха. Кто-то кричал: «Обвал! В восточной штольне! Люди завалены!»

Сердце у меня упало. Это было слишком удобно. Слишком вовремя.

Я выскочила из комнаты. Лют уже садился на коня, отдавая приказы своим людям.

— Оцепить район! Никого не подпускать! Княжне оставаться здесь!

Это был идеальный предлог. Изолировать меня, пока они будут «спасать» людей, а на самом деле — скрывать доказательства и, возможно, избавляться от нежелательных свидетелей.

Я увидела глаза рабочих, полные ужаса и безнадёжности.

И в тот момент во мне что-то щёлкнуто. Не будут Лют и его люди помогать им. Яркая, ослепительная вспышка гнева. Нет. Я не позволю оставить рабочих в беде.

— Стойте! — мой голос, усиленный магией, прокатился по лагерю, заставляя всех вздрогнуть и замереть. Даже Лют оседлал коня, застыл поражённый.

Я вышла на середину, чувствуя, как все взгляды устремлены на меня. Моя кровь буквально кипела у меня внутри.

— Капитан Лют, ваша задача обеспечивать безопасность спасательных работ, а не изолировать меня! — заявила я, глядя на него. — Все трудоспособные мужчины, ко мне! Берите кирки, ломы! Мы идём вытаскивать наших людей!

Наступила тишина. Лют смотрел на меня с ненавистью и изумлением. Он не ожидал такого прямого неповиновения.

— Это слишком опасно! Я вас туда не отпущу. — попытался он возразить.

— Жизнь этих людей дороже твоих предписаний, капитан! — парировала я. — Или ты откажешься выполнить приказ члена правящего дома?

Я сыграла ва-банк. На его глазах и глазах его людей.

Лют сжал губы, его лицо побелело от ярости. Но он не мог ударить меня при всех или не повиноваться. Не сейчас.

— Как прикажете, княжна, — процедил он, и в этих словах звучала смертельная угроза.

Я не стала ждать. Я развернулась и побежала к указанной штольне, и за мной, сначала неуверенно, а потом всё увереннее, хлынула толпа рабочих.

Штольня была завалена камнями и щебнем. Из-под завала доносились приглушённые стоны. Работа закипела. Я не стояла в стороне. Я вцепилась в лом вместе со всеми, отбрасывая камни, не обращая внимания на ссадины на руках и на грязные, осуждающие взгляды людей Люта.