Чтение онлайн

Сергий установил для себя порядок, при котором важнейшим была молитва Господу, а плотские заботы, в частности о пище телесной, стояли на последнем месте. Потому никакое лишение материальных благ его не трогало. Иное - одиночество. После последнего наезда брата Петра шли дни, и что там, за преградой лесов? Чем живёт мир, и есть ли он, или в катаклизме свернулся свитком огненных скрижалей и исчез - ему было неведомо.

Подвиг одиночества - возможен, когда свидетелей нет либо же они не ведают, что являются свидетелями подвига. Подвиг творится, когда герой даже не ведает, что он совершает подвиг, а поступает как надо. Подвиг монашеского уединения ещё тем - велик, что он - не на мгновение, а на всю жизнь. Это - мирская смерть и рождение для Иной жизни.

Одиночество рождает испуг. Тоска по людям, по человеческому общению приходит уже спустя время, а за ней - брожение мыслей, сомнения в своём подвиге. Мир манит и влечёт к себе, и уже непонятно: зачем, почему ты взял на себя подобный искус? Не легче ли, не душеполезнее ли было остаться в миру и спасаться там? Хотя бы в Божьей обители! Но когда и это преодолел, тут на тебя наваливаются бесовские наваждения, от которых можно двинуться умом. Начинают мучать видения и сны. А если ты и это претерпел, начинаются искушения гордыней, мысли о собственной святости, и сколь многие подвижники ломались на этом! Сходили с ума и даже восхищались бесами...

Впрочем, за века были выработаны в монашестве правила подобной борьбы, куда входили - самодисциплина, постоянная мысль о Боге, о смерти, о собственном ничтожестве, пост и непрерывная молитва. При этом аскету-пустыннику указывалось все свои дела и желания соображать с Евангелием: делай так, как делал Иисус! И помни, что перед Господом ты и в своих делах и в своих помышлениях - точно хрустальный. Господь знает всё.

Многие из этих заветов были не внове Сергию. Он и постился с детства, и к молитве был прилежен всегда, и трудился непрестанно, подчиняя плоть Духу. Труднее всего давалось ему одиночество.

Подкрадывалась, подступала зима. Однажды он услышал вой волков. Долго стоял и слушал, прикидывая, далеко ли - от него звери? А потом махнул рукой и потащил волокушу с хворостом к дому. Дни шли за днями, и одиночество начинало всё сильнее давить на него. И всё больше ждалось беды, бесовской брани...

Глава 14

Тишина взорвалась бурей. Зашумел лес в ночи, и вот рухнуло, понеслось... Он с трудом открыл дверь хижины и не сразу сумел закрыть, ибо её наполнило ветром. Ветер выл на разные голоса, и ему послышались голоса, вопли и угрозы, велящие ему уйти.

"У-у-уйди-и-и! У-у-у-ди!" - ревел лес. Чего ты хочешь здесь, в этой пустыне? Чего добиваешься, чего сидишь тут, в месте пустынном, в месте трудном, в месте, заклятом вражьего силой, где мы не дадим тебе ни часу выжить больше, где тебя разорвут звери, погубят тати ночные, где ты умрёшь от голода и холода, где стаи волков будут ходить за тобой, где бесы пакостят и являют себя страшилища, один вид которых рождает смерть! Беги-и-и! Беги-и-и! Беги отсюда, глупец, беги, не оборачиваясь, не то мы прогоним тебя или убьём! "У-у-убь-ём! У-у-убь-ём!" - ревел лес. Сергий сотворил крестное знамение и, вцепившись в скобу двери, с трудом отворил дверь и ввалился в жило, едва не прихлопнутый ринувшимся за ним полотнищем двери. Снаружи выло и грохотало, скребло и царапало по стенам - это разносило ветром валежник, собранный Сергием. Вот рвануло одну из тесовых плах на кровле, вот вырвало её и рвануло вторую, а подложенную бересту свернуло и вздыбило. Сергий выпрямился. Чувство гнева, тотчас укрощенное умом, посетило его. Он прошёл в келью, выстуженную ветром, и стал на молитву. Огонёк лампады мерцал и метался, колеблемый потоками проникавшего в келью воздуха.

– Господи! Ты– благ и премудр, и силы вражие не одолеют Тя!
– выговаривал Сергий сквозь вой и свист бури.

Он и теперь не просил ничего для себя, но заклинал Подателя благ, да подаст ему укрепу души, да препояшет чресла на брань и вооружит к борьбе с силой вражьей, много раз повторяя слова псалма: "Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы летящия во дни, от вещи во тьме преходящия, от сряща и беса полуденнаго".

Бесы выли, кричали, грозили за стеной! Но Сергий молился и чувствовал, как вокруг него восстаёт круг Тишины, как разгорается сердце и уходит, ушёл уже тот ужас, который потряс его, когда он услышал в вое ветра голоса нечисти. Он молился, забывая про наваждение, посетившее его минуты назад, и голоса никли, переходя в стон.

Буря часа через два кончилась. В келье наступила тишина. Сергий поднялся с колен и пошёл растапливать печь. Дрова были наношены, и когда он за нуждой вышел наружу, то вокруг стояла тьма. Не было видно ничего на расстоянии вытянутой руки. Он, приподнявшись на цыпочки, потрогал край кровли, подумал: цела ли церковь? Но теперь, ночью, этого узнать было нельзя. Он вернулся в дом, подкинул дров. Дым стлался над головой, уходя в дымник. Он вздохнул и начал готовить ужин и постель.

Утром всё было бело. На досках крыльца, на брёвнах, на кровле, на каждой срубленной ветке или валежине лежал иней. За ночь наступила зима. Он с трудом разыскал в кустах плахи с кровли. Два дня собирал раскиданный ветром хворост. Церковь осталась цела, и келья тоже, а крышу хижины он починил в тот же день.

В этот день он понял, что самое трудное в подвиге пустынножительства - безмолвие. Невозможность сказать кому-то хотя бы: "Наступила зима!" Он мог, конечно, навестить Радонеж или Хотьково, и... понимал, что тогда погубит всё, что его бытиё на Маковце превратится в череду ожиданий новых встреч, новых свиданий, что лучше бы уж ему тогда было уйти с братом и свой век оставаться учеником Стефана, что он может враз разрушить всё, нажитое его днешними молитвенными трудами, и уже никакой исихии, никакого бесстрастия, ни молитвенного сосредоточения в себе ему не достичь. Более того, даже мысль о подобном была, как он понял, бесовским наваждением. Они почувствовали его слабину и устремились к ней. То же упрямство, то же стремление к цели, во что бы то ни стало, с которым младенец Варфоломей поднимался по лестнице, сработало в нём и тут. Он ещё строже стал блюсти молитвенный устав, причём для молитвы выходил в церковь и простаивал там, в холоде, долгие часы. Он почти не удивился, и даже не обрадовался, когда к нему в келью постучался старец Митрофан.

– Пришёл навестить тебя, Сергиюшко!
– сказал он, вваливаясь в хоромину.
– Охо-хо! Годы, годы! С трудом ить дошёл, доволокся до тебя! А как снега падут, не возмогу, уж не сетуй! Последнюю я отслужу тебе обедню в этом году!

И всё было, как прежний раз: совместная трапеза и совместная молитва. Служение в холодной церкви и посапывание старика, когда легли спать. И всё было не то уже! Сергий всё время ощущал то чувство, которое выразил Николай Гумилёв: "Как некогда в разросшихся хвощах ревела от сознания бессилья тварь скользкая, почувствовав на плечах ещё не появившиеся крылья..." Вот эти ещё не появившиеся крылья мешали ему вкусить даже сладость литургии, погрузиться в обряд претворения вина и хлеба, в кровь и плоть Христа– завет, данный Спасителем на тайной вечере, накануне казни, и исполняемый с тех пор верными, где бы они ни были. Полтора тысячелетия возносится жертва, приобщаются крови и плоти Его, крестной смертью искупившего грехи человечества! Варфоломей всегда при этом представлял себе пустыню, бедную хоромину, где Учитель остановился с апостолами в последний Свой день... Но сейчас что-то мешало ему, что-то царапало ум, не позволяя забыться и перенестись туда. В конце концов, он понял, в чём - дело. Митрофан застал его в этот раз на пути к подвигу, в состоянии гораздо худшем, чем было до того, когда он удалился в лес. Он вышел из прежней скорлупы и ещё не обрёл Иного, и потому был беззащитен, нищ и наг, до того, что страшился являть себя на люди. Старец Митрофан, умудрённый опытом прожитых лет, кажется, понял Варфоломея.

– Не печалуй!
– сказал он после причастия.
– Временное затмение бывало и у древних старцев великой жизни, меж своих подвигов терпели они и скорбь, и упадок духовных сил. Но восставали вновь к деланию. Восстанешь и ты! Труден - подвиг, возложенный тобой на рамена своя, но Господь не оставляет верных Своих. Молись!

Уже на прощании повестил, что в округе, по слухам, появились разбойники.

– Да минует тебя, сыне, эта беда!

Глава 15

Но беда не миновала. Разбойничья ватага явилась к нему по первой пороше. Среди ватаги оказался его радонежский знакомец, Ляпун Ёрш.

Сергий в этот час стоял на молитве. С ним тогда это случилось впервые. Он мог бы теперь, осильнев на лесной работе, руками задавить Ерша, мог вышвырнуть из церкви всю шайку, но он не сделал ни того, ни другого. Он позволил себя убивать, потому что стоял на коленях спиной к душегубу, и лучшей удачи для Ерша быть не могло! Сергий не шевельнулся, не дрогнул, когда Ёрш подскочил с визгом к нему, крича: "Вот ты где, ну, добрался я до тебя, не умолишь!" А Сергий молился. И в тот миг, собравшись в комок, он, не чувствуя ещё, как это произошло, перешёл грань, до которой прежде не доходил и в пору самой жаркой молитвы. Было такое, словно вступил в Тишину и там, за Ней, зрел, не оборачиваясь, фигурку мечущегося и кривляющегося человечка, который что-то орал, подскакивал, на замахе отступая и подскакивая снова, завертелся, кинулся вслед прочим, что, отступив к дверям и перемолвившись, стали покидать церковь, опять, уже один, с воем, прянул от двери к алтарю, к стоящему на коленях Сергию, взмахнул рукой и отступил, шатаясь, и ринулся к порогу церкви, почти выбил дверь и исчез. Сергий помнил ещё, что возвращался долго-долго, всё не мог найти, нащупать себя, стоящего на коленях перед алтарём, и ещё помнил присутствие в тот миг Богоматери.