Чтение онлайн

Как только согнало снега, и проталины слились, наконец, в бурый покров, сквозь который уже пробивались иголки трав, явился Пётр с запасом муки и снеди. Петруха выложил радонежские и московские новости, передал приветы от всех, от Онисима в особицу: "Мыслит к тебе!" - присовокупил, осматривая жило Сергия. Посетовал, что не хватает рабочих рук, чтобы обиходить пашню. Сергий улыбнулся словам брата, посетовавшего в душе на отсутствие в хозяйстве его и Стефана помощи.

– Дети растут!
– сказал Пётр, понурясь.

Братние заботы были понятны, близки, но уже не трогали. Сергий попросил привезти или передать через игумена Митрофана семян капусты, репы, укропа, моркови и лука для огорода.

– Тебе легче станет меня кормить!
– сказал он, и Пётр покраснел, уличённый в скупости.

Разработанная земля, ещё не истощённая к тому же, была богатством сама по себе, и Пётр мог, при желании, сдать часть пашни и всё равно остаться в барышах. Но как это всё было далеко теперь! Он простился с братом, чувствуя, однако, что Пётр стал ему нынче намного дальше даже Стефана.

Погружаясь в хозяйство, брат простел и грубел. Уже ничего от боярского сына не осталось в нём - мужик мужиком! Между тем как он, по земле и по роду, больше всех их троих имел прав на своё прежнее боярское звание.

Сергий стоял, глядя, как брат с лошадью скрывался в лесу, и старался разобраться в себе: что это - в нём? Сухость ли от усталости и голода или уже проявляющееся чувство Бесстрастия к земному? Но не лишил ли он себя тем Любви к ближнему своему? И захотелось догнать Петруху, растормошить, расцеловать, приволочь обратно, посидеть с ним за столом и понимал, что это теперь - невозможно! Лодья уже отчалила от берега, ещё не пристав к Другому, и одиночество, возможно, - его удел на всю оставшуюся жизнь.

Привезённый братом запас позволил ему спокойнее жить, и даже слегка поправиться, хотя едой себя Сергий не баловал, как и прежде. Но зато снова он мог, время от времени, баловать куском хлеба топтыгина.

С наступлением тепла (и большей сытости!) у него начались видения, начали его беспокоить местные обитатели, а однажды, когда он проснулся и хотел встать, он увидел, что пол хижины и, видимо, кельи (двери, и наружная и внутренняя, были отворены ради весеннего тепла) покрыт шевелящимся ковром из змей. Свиваясь кольцами, переползая друг через друга, они ползали, струясь, переливались через порог, заполнив всё пространство пола. Сергию пришлось так и сидеть, ожидая, что какая-нибудь из гадин поднимется по ножке кровати и заползёт к нему на постель. Тут были и чёрные, с жёлтыми пятнами за головой ужи, и бронзовые, с ничтожно малой головкой медянки, но больше всего было серых и чёрных гадюк с плосковатыми головами и с зигзагами чёрного узора на спинах. Гады шевелились, блестели их выпуклые глаза. Иные поднимали головы, и тогда было видно, как быстро ходят раздвоенные язычки в их пастях. Он представил себе, как всё это скопище гадов обвивается вокруг его ног, ползёт выше и жалит, прожигая тело насквозь. Сергий пытался молиться, вспоминал молебны-заклятья от ползучих гадов... И продолжал сидеть. Он не мог соступить, не мог добраться до развешанных над печью, ради просушки, лаптей и онучей. А гады ползли, сплошным потоком вливаясь в келью и выскальзывая из неё. Позже он попросит хотьковского иерея освятить и келью и хижину.

Сергий не ведал, сколько прошло времени. Текли часы, в конце концов, он намерился уже, дотянувшись до посоха, достать им свою обутку и попытаться соступить в шуршащую посвистывающую массу, но змеи начали изливаться вон, и скоро вся их масса покинула жило Сергия. Лишь отдельные гадюки, выползая из углов и шипя, струились по направлению к выходу, а в келье, когда Сергий смог встать, обуться и заглянуть туда, оставались несколько словно бы безголовых медянок, кольцами свивавшихся на полу у иконостаса. Сергий, концом посоха подцепив, выносил и выбрасывал их, стараясь не приблизиться к гаду. Когда он спустя время вышел во двор, змей уже не было, и лишь одна мёртвая гадюка лежала поперёк тропы. Он подцепил её клюкой, причем змея шевельнула хвостом, обвисая и скользя долу. Сергий вынес её за ограду и зашвырнул в кусты. Иных змеиных следов нигде не было, и Сергий даже стал сомневаться: было ли нашествие змей или ему это привиделось?

Он вынес кленовые водоносы, опустился по жердевым ступенькам к воде, набрал ведёрки влагой из вздувшегося ручья, постоял, глядя на распустившиеся по краю тропы ландыши и вдыхая свежесть воды и ветра, и в груди у него шевельнулось давно похороненное воспоминание: Нюша! Как она любила эти цветы! Будь она жива, он бы теперь набрал ей букет ландышей и принёс... куда бы принёс? Он помнил Нюшу такой, какой она была до замужества, и тут вдруг по боли в груди понял, что любит её до потери себя, до полного отречения от всего, чем жил и дышал прежде, что готов ныне выполнять все её желания и капризы, никуда, ни к какому смирению её не призывая, готов вырезать для неё гребни и человечков из корней, мастерить кленовые крестики, носить ей воду, колоть дрова, лелеять и ублажать так, как этого не делал, да и не умел Стефан, уведший от него Нюшу... И тот вечер, когда они стояли вдвоём, а он убежал в лес, вспомнился ему, и её смех, и перебор её выступок, когда она выбегала на крыльцо, и её руки, и пальцы, которые он сейчас перецеловал бы все...

Он думал о Нюше весь день, а ночью она приснилась ему, смеющаяся и живая, высунула язык и показала ему:

– Ты думал, я буду как Мария Египетская? Да? А я - вот я! Поймай меня теперь!

Мужское естество напряглось в нём, он проснулся в поту, сердце билось тяжело и неровно, и уже побоялся лечь спать, чтобы снова не увидеть её, дразнящую и усмехающуюся. Он любил мёртвую! Любил земной любовью, он хотел её! И это было самое страшное, и это грозило опрокинуть в ничто его путь к освобождению Духа.

Он заставил себя встать, подпоясаться и выйти в лес, позже - взять заступ и долго, пока не наступила ночь, работать на огороде. Затем он пошёл в церковь и простоял там, кладя поклоны до полуночи... И ничего не помогало! Она всюду была с ним, следовала за ним по тропинкам, садилась рядом на поваленное дерево. Посматривая на него, вертела в руках цветок и всё пыталась сказать, позвать его куда-то, высказать нечто, и он раз за разом спасался от наваждения и не мог нигде спастись!

В лесу пахло смолой, хвоёй и болиголовом. От запахов слабели руки, и кружилась голова. Муравьи сновали вверх и вниз по стволу сосны в серых и жёлтых чешуйках. Стрекозы, спаренные одна с другой, опустились, посверкивая крыльями, на ветку, перед его лицом. Мухи с жужжанием скрещивались в воздухе. В траве ползали зелёные существа, шевеля усиками в поисках самки. Зайцы резвились на полянах, волк вызывал волчицу воем. Жизнь ползала, прыгала, копошилась, летала. Сквозь старую хвою лезли зелёные побеги. Всё росло, совокуплялось и умирало, оставив личинки, яички, зверёнышей, семена для новых произрастаний. И настой леса будил в нём тот зов, который когда-то бросил его в бегство по лесу, и только теперь он понял, от чего тогда убегал!

Нет, он не хотел этого! Не мог раствориться в потоке бессознательного жизнерождения, в вечном обороте существ, созданных Творцом, но не наделённых ещё ни умом, ни греховностью. Только теперь бежать было некуда и не от кого было бежать! Нюша покоилась на погосте, и её душа - он верил в это, - искупив на Земле свои отроческие грехи, пребывала ныне у престола Господа. А он - с многолетним запозданием - испытывал днесь разжжение плоти, то, в чём он упрекал когда-то Стефана.

Сергий стоял у ручья. Незабудки собрались тут, в сыром затишке, напомнив ему глаза Нюши. Он поднял водоносы. Нахмурил лицо. В нём поднялся гнев. И, почувствовав гнев, он остановил себя, опустил водоносы и начал читать молитву, пока не успокоилась плоть. Потом, подняв ношу, донёс до хижины, вылил воду в кадку, занёс дрова, разжёг печь, всё это делая опрятно, но без мысли, как давно знакомое рукам и телу. Когда разгорелся огонь, он обмял дёжу и начал готовить хлебы. До того как прогорел очаг, успел ещё починить обор и надвязать проношенный лапоть, шепча про себя молитву, успел приготовить доску, на которой скал свечи (нынче ему доставили из Хотькова круг воска). И когда уже выгреб угли и засунул на деревянной лопате хлебы в печь и ржаной дух наполнил хижину, понял, что надо делать.

Вынув хлебы и убрав в ларь, отрезал кусок себе и кусок топтыгину, и от своего куска, улыбнувшись, отрезал ещё половину для медведя. Косматый опять сегодня придёт, хромая, и Сергий, заслышав ворчание, вынесет ему хлеб с привеском и положит на пень, а медведь, дождавшись, когда отойдёт пустынник, приблизится, обнюхает, а потом с урчанием станет есть и, съев, покивает ему головой, обирая лапой морду, и уйдёт, исчезнет в чащобе леса до нового прихода, до новой трапезы. А Сергий станет отныне, даже не есть, а сосать ржаной кусочек и грызть молодые веточки сосны, и сократит сон, заменив его молитвой, и примет на плечи ещё более тяжкие труды. Дух вседневно должен одолевать плоть, и в это борении, в этом вечном сражении и заключена правда жизни.