Чтение онлайн

Сергий со временем привык, и даже нравилось, не так одолевало одиночество, когда во время работы медведь урчал за спиной. Всё-таки приласкать себя топтыгин не давал, да Сергий, жалея зверя, не очень и старался приручить его. Ручной-то полезет навстречу людям, а те с перепугу и прирежут косолапого! Медведь приходил к нему две зимы подряд, а затем сгинул.

А зима ярела всё больше, и всё меньше выдавалось спокойных дней, когда можно было расчистить двор и не торопясь пройти в церковь.

Глава 17

Буря! Сергий с натугой отворил пристывшую дверь кельи и встал на пороге, ослеплённый и оглушённый метелью. Качались ели, снежные вихри били ему в лицо, падающим снегом заволокло всю округу, так что ничего не было видно в двух шагах. От тропинки, прочищенной утром, не осталось и следа. Ветер выл, то грозно и высоко, то визгливо и печально, гулом отвечал ему лес, и казалось, что в вое и свисте метели слышатся иные голоса: то бесовские хоры кружили свои хороводы, то хохотал леший, хлопая в ладоши, и звери, забившись в чащобу от непогоды, начинали выть. Глаза мелькали во тьме и тени проносились в струях метели...

Он отлепился от двери, шагнул во тьму, утонув по колени в снегу, а теперь увидел серую тень с парой горящих глаз, плеснувшую через дорогу. Он протянул руку к поленнице, прихватив забытый там с вечера топор, и так, с крестом в одной руке и с топором в другой, двинулся в снежную тьму в сторону церкви.

Несколько серых теней кинулись к нему. Сергий поднял медный крест, волки отпрянули, но стоило ему шагнуть дальше, кинулись на него. Он взмахнул топором, отбив обухом одного. Волк, клацнув зубами, взвыл, откатился во тьму, а на его место выскочил второй, впившись ему в рукав суконного вотола. Сергий поднял топор и хватил волка между глаз обухом. Лезвием рубить было бы вернее, но он пожалел волка.

Отбиваясь и обороняясь, он дошёл до стены церкви и опёрся об неё спиной. Волки с воем отхлынули в стороны, и Сергий сумел долезть до крыльца. Пятясь, он отворил дверь, в которую с ним ворвались вой ветра и бешенство метели, и, захлопнув её, стоял, полузакрыв глаза. Потом прошептал: "Господи, воля Твоя!" и сбил снег с вотола и лаптей. Постоял, сосредоточиваясь к молитве, прошёл в холод нутра церкви, ударив кресалом, зажёг трут, от него свечу, берёжную ради нынешнего двунадесятого праздника Богоявления, вставил в святцы лучины, зажёг их и прошёл в алтарь.

На жертвеннике и на престоле пеленой лежал снег. Морось, пробиваясь с потолка, сеялась в свете лучин, осыпая пол церкви. Выло и гремело снаружи, царапая когтями дверь. Ни Митрофан, ни иерей, посланный от него, не могли бы дойти к Сергию в такую метель и совершить проскомидию. Поэтому Сергий удовлетворился чёрствым кусочком антидора, припасённым с прошлого посещения обители священником, и, став перед престолом (с которого сначала смахнул снег), стал читать Псалтырь. Ему хотелось совершить, хотя бы и для одного себя, литургию Василия Великого, на что он, однако, не будучи рукоположен в священники, не имел права. Пришлось удовлетвориться чтением тринадцати паремий и пением тропаря. Странно звучал его голос в вое и свисте метели, казалось заполнившей всё пространство над церковью и вокруг неё.

– Царю Небесный, Утешителю душе Истины! - читал Сергий.
– Иже везде сый и вся исполняли, сокровище благих и жизни Подателю, прииде и вселися в ны, и очисти ны от веяния скверны, и спаси, Блаже, души наша!

А в дверь царапало и скребло. Струи метели крупой били в стену церкви, и снег оседал на антиминс престола и на пол церкви.

– Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение!
– возглашал Сергий, а гул леса и ветер отвечали ему:

– Нет, война! И лютая злоба!

И выло, ревело, плакало, сотрясая храм, в котором одинокий голос повторял Заветы Истины и Любви.

Потрескивая, горели лучины, вправляемые рукой Сергия.

Выла метель. И только в сотрясаемой ветром церковке, в светлом круге двух лучин, молился один муж и один не давал умереть Земле, поддаться и отдаться на милость стужи, мрака и ветра.

Он пел под вой метели, и вставлял, возжигая, лучины, и клал поклоны, прикасаясь лбом к оснеженному полу, и читал мирную ектенью, прося мира всем христианам, и ветер злился и роптал, стараясь перекричать упрямство монаха, поющего теперь праздничные антифены в честь Святой Троицы. Но он не слышал гнева метели, не чувствовал холода храма. Весь - в круге света, он пел и читал псалмы, славил Господа, с Верой и Восторгом перед величием Бога, дозволившего ему славить Себя здесь, в этом лесу и в этой стихии, среди голосов которой тонул, не пропадая, и всё виясь, и его голос, и его дар Создателю всего сущего.

Приблизился ли он к монахам Афонской горы? Достиг ли умной молитвы? Узрит ли он, как они, Фаворский Свет в своей келье? Сергий сейчас об этом не думал. Он не думал такое и о таком. Сейчас он славил Господа, и будет славить Его всякий час - в келье и в лесу, на молитве и за работой, с водоносами или топором в руках, - Его и Богородицу, Заступницу сирых. И вой ветра, и волки, и снег, и стужа отступят от него, обезоруженные упорством монаха.

Выл ветер. Гудел, проносясь над землёй. Сергий потушил огарки лучин, опуская их в снег, потуже затянул пояс. Теперь надо дойти до дома, совершить трапезу, истопить печь и, перейдя из хижины в келью, творить молитвы, вслушиваясь в затухающий вой метели.

После, перед сном, прежде чем прикорнуть на твёрдом ложе, он ещё помянёт за здравие всех близких, и особо брата Стефана с чадами, и за упокой - своих родителей и Нюшу. С утра надо чистить снег, чинить ограду, принести воды и топтать дорогу в лесу: авось до него доберётся, хоть к вечеру завтрашнего дня, иерей из Хотькова!

А ветер выл, приходя из неведомых далей и уходя в Вечность, воыл и плакал, оплакивая всё живущее на Земле, и злился, сотрясая затерянный в лесу храм, и засыпал снегом хижину с кельей, в которых один монах молил Господа и благодарил, и славил мир, созданный Любовью, словно бы токи Энергий пересеклись и скрестились здесь и в нём, чтобы воплотиться впоследствии в Свет, осиявший русскую страну и поднявший её из праха порабощения к вершинам мировой славы.

Глава 18

До Хотькова и Радонежа, а, следовательно, и до Троицкой обители доходили слухи и про Ольгерда, и про поднимающуюся Литву. Доходили вести про отношения с Великим Новгородом, и про поездки в Орду, и про семейные трудноты великого князя. Но всё это скользило по поверхности, не проникая в сознание Сергия. Это было там, а он был здесь, и даже не совсем здесь, а где-то в полубредовом-полувосторженном мире, для которого в голосах метели слышались голосы бесовских сил, а умершие тысячу лет назад египетские старцы являлись собеседниками. Отцову книгу "Житий", как ненужную ему, передал Сергию через хотьковских монахов брат Пётр и тем скрасил молитвенные вечера подвижника. Сергий читал неспешно, шевеля губами, проговаривая каждое слово, и перед ним разворачивались картины, известные с детских лет, когда мать читала ему "Лавсаик" или "Синайский патерик" на сон грядущий. И он улыбался, сравнивая льва аввы Герасима со своим медведем. Всё повторялось и сходствовало даже и через тысячу лет! Смерти не было, ибо жизнь памяти - это единственно реальная жизнь в этом ежедневном кишении страстей, в круге жизнерождения и гибели, ни в чём, в сущности, не отличном от такого же круга природных сил среди зверей, гадов и птиц, жизнерождений, воспроизводящих, предначертанное Создателем.