Чтение онлайн

Хотя Соединенные Штаты выдвинули лишь номинальные требования о выплате репараций Германии, и Чарльз Г. Доуз, и Оуэн Д. Янг были американцами. Своей одноименной ролью в переговорах о долге они были обязаны тому, что их страна вышла из мировой войны в непривычном для себя положении ведущего международного кредитора. Казначейство США ссужало деньги правительствам союзников в военное время, а частные американские банкиры ссужали Германии значительные суммы в 1920-х годах. Немцы рассчитывали на постоянное поступление частных американских кредитов для выплаты репараций британцам и французам, которые, в свою очередь, обращали эти суммы на свои собственные счета в американском казначействе.

Эта сюрреалистическая финансовая карусель была нестабильна по своей сути. Она была грубо выведена из равновесия, когда крах фондового рынка в конце 1929 года иссушил американский кредитный колодец, выбив важнейшее звено из цепи международных денежных потоков. В этом смысле можно утверждать, что американский крах помог инициировать глобальную депрессию, но Гувер все равно утверждает, что шок от краха обрушился на глобальную финансовую систему, уже деформированную и уязвимую из-за войны.

Со своей стороны, союзники не раз предлагали ослабить свои требования к Германии, но только при условии, что их собственные обязательства перед Соединенными Штатами будут прощены. Французская палата депутатов в 1929 году сделала драматический акцент на этой идее, когда прямо постановила покрыть свои платежи Соединенным Штатам за счет немецких репараций. Этот жест возмутил американцев.

Упорные республиканские администрации 1920-х годов отказывались признавать какую-либо связь между репарациями Германии и долгами союзных правительств перед казначейством США. Все усилия по сокращению этих межправительственных долгов широко рассматривались в США как уловки, направленные на то, чтобы переложить бремя расходов на войну с европейцев на американцев. По мере того как в послевоенное десятилетие распространялось разочарование в бесполезности и ошибочности отхода Вудро Вильсона от изоляционистских принципов в 1917 году, американцы не были настроены рассматривать вопрос о принятии на себя большей доли расходов на войну. Народные чувства по этому вопросу были ещё больше подогреты позицией Уолл-стрит, которая выступала за отмену военных долгов не в последнюю очередь потому, что прощение правительственных займов сделало бы её собственные частные займы более надежными. На Главной улице, особенно в атмосфере после краха, подобное мышление, столь очевидное желание пожертвовать долларами налогоплательщиков ради обеспечения безопасности банкиров, было анафемой. Таким образом, железное требование полной выплаты военных долгов союзников стало не только финансовым, но и политическим и психологическим вопросом, тотемом отвращения к коррумпированной Европе, сожаления о вмешательстве в европейскую войну и решимости провинциальной Америки не поддаваться на уговоры шелковистых международных финансистов.

ИМЕННО ОБ ЭТОМ чувстве — жалком, изоляционистском, антиевропейском, антиуоллстритовском и горячем — Гувер напомнил Ламонту по телефону 5 июня. Чтобы понять его глубину и температуру, нужно оценить политическую смелость предложения Гувера от 20 июня 1931 года о том, чтобы все страны соблюдали годичный мораторий на «все выплаты по межправительственным долгам, репарациям и долгам помощи, как основным, так и процентным». [130] Хотя Конгресс в конце концов ратифицировал это предложение, Гувер подвергся жестоким нападкам за то, что выдвинул его. Один из конгрессменов-республиканцев осудил его как «восточного потентата, опьяненного властью… агента Германии». Несколько непоследовательно сенатор-республиканец от Калифорнии Хайрем Джонсон, уже с недоверием относившийся к опасному, по его мнению, интернационализму Гувера, стал называть его «англичанином в Белом доме». Старый враг Гувера Джордж Норрис выразил тревогу многих, сказав, что «я не могу не подозревать, что [годичный мораторий] является предвестником аннулирования баланса… причитающегося нам от иностранных правительств». [131] (Подозрения Норриса в конечном итоге подтвердились, питая ещё более сильные изоляционистские настроения позднее в течение десятилетия).

Мораторий на выплаты по межправительственному долгу должен был дать немецким банкирам необходимую передышку. Вслед за этим Гувер заключил соглашение о «стоп-кадре», по которому частные банки также обязались не предъявлять к оплате свои немецкие бумаги. В совокупности эти меры были направлены на то, чтобы успокоить немецкий глаз мирового финансового урагана и тем самым избавить американскую финансовую систему от его ярости. Это были позитивные и решительные инициативы, но, как позже сетовал Гувер, они обеспечили «лишь кратковременную передышку, поскольку более крупные силы [кризиса] теперь начали, как волки, вгрызаться в финансовые жилы Британии». [132] Несмотря на все его усилия, говорил Гувер, используя металлургические обороты речи, которые соответствовали его шахтерскому происхождению, «опасения стали проникать в финансовый мир, как ртуть». [133]

Но металлом, который имел значение в 1931 году, была не ртуть. Это было золото. Большинство стран все ещё придерживались золотого стандарта, и, за редким исключением, большинство экономистов и государственных деятелей почитали золото с мистической преданностью, напоминающей религиозную веру. Золото лежало в основе самого священного символа национального суверенитета — денег. Оно гарантировало ценность денег; более того, оно гарантировало ценность национальной валюты за пределами её собственных границ. Поэтому золото считалось незаменимым в международной торговой и финансовой системе. Государства выпускали свои валюты в количестве, определяемом соотношением количества денег в обращении и золотого запаса. Теоретически приток золота должен был расширить денежную базу, увеличить количество денег в обращении и тем самым взвинтить цены и снизить процентные ставки. Отток золота якобы имел обратный эффект: сокращение денежной базы, уменьшение денежной массы, сдувание цен и повышение процентных ставок. Согласно правилам игры с золотым стандартом, страна, теряющая золото, должна была сдуть свою экономику — снизить цены, чтобы стимулировать экспорт, и повысить процентные ставки, чтобы обратить вспять отток капитала. Предполагалось, что эти эффекты будут происходить практически автоматически. На практике система золотых стандартов была менее систематичной, менее ограниченной правилами и более асимметричной, чем это допускала теория. Она также не обязательно работала автоматически. Страны, теряющие золото, действительно находились под сильным давлением, вынуждая их ужесточать кредитную политику или рисковать дефолтом по своим обязательствам, связанным с обменным курсом. Последний вариант считался непомерно дорогим; события вскоре доказали, что это не так. К тому же страны-кредиторы не были обязаны нагнетать инфляцию при поступлении золота. Они могли просто «стерилизовать» излишки золота и продолжать жить как прежде, оставляя страны, теряющие золото, на произвол судьбы.

Связывая мировую экономику воедино, золотой стандарт теоретически гарантировал, что экономические колебания в одной стране будут передаваться другим. На самом деле именно эта передача должна была гасить колебания и поддерживать глобальную систему в равновесии. Считалось, что в хорошую экономическую погоду золотой стандарт работает более или менее механически, как своего рода благотворный гидравлический насос, который поддерживает цены и процентные ставки стабильными или колеблющимися только в узких пределах во всей мировой торговой системе.

Однако в условиях плохой экономической погоды 1931 года огромные потоки, исходящие из национальных экономических кризисов в Австрии и Германии, грозили захлестнуть другие страны, и международный водопровод сломался. То, что Гувер назвал «беженским золотом» и «беглым капиталом», стало безудержно метаться туда-сюда по каналам системы перекачки золотых стандартов. Гувер сравнил панические и скачкообразные движения золота и кредитов, «постоянно гонимые страхом по всему миру», с «пушкой на палубе мира в бушующем море». [134] Страны с и без того депрессивной экономикой оказались не готовы к дальнейшей дефляции из-за потери золота. Чтобы защитить себя, они повысили тарифные барьеры и ввели контроль над экспортом капитала. Почти все они в конце концов отказались от золотого стандарта как такового. Напуганные и потрепанные, с рифами и вантами, практически все государственные корабли взяли курс на безопасное убежище. Когда шторм наконец утих, мир навсегда преобразился. Золотой стандарт, существовавший до 1931 года и являвшийся ковчегом завета международного экономического порядка на протяжении более чем столетия, уже никогда не будет полностью восстановлен в скинии мировой торговли.

Британия сделала роковой шаг 21 сентября 1931 года. Лишившись золота из-за нервных европейских кредиторов и политически не желая предпринимать дефляционные шаги, чтобы вернуть золото на английские берега, Британия объявила дефолт по дальнейшим золотым платежам иностранцам. [135] Более двух десятков других стран быстро последовали этому примеру. Джон Мейнард Кейнс, который уже вовсю муссировал еретические теории об «управляемой валюте», радовался «разрыву наших золотых оков». [136] Но большинство наблюдателей, включая Гувера, считали отказ Великобритании от золотого стандарта катастрофой. В меткой метафоре Гувер сравнил британскую ситуацию с положением обанкротившегося банка, столкнувшегося с требованиями вкладчиков, но неспособного превратить свои активы в наличность и вынужденного закрыть свои двери. Разница заключалась в том, что Британия была не мелким сельским банком, а центральным столпом мировой финансовой структуры. Когда она приостанавливала платежи, мировая торговля замирала.

Мораторий, соглашение об остановке и отказ Великобритании от золота означали, что огромное количество мировых финансовых активов — все, что могло претендовать на австрийские, немецкие, британские банки или банки любой другой страны, отказавшейся от золота, — теперь было заморожено. Соединенные Штаты уже помогли закупорить артерии мировой торговли, установив высокие тарифные барьеры и ограничив отток капитала после краха на Уолл-стрит. Теперь, когда мировая финансовая кровь застыла, международная экономика замедлилась до арктической неподвижности. Германия вскоре провозгласит политику национальной самодостаточности. Британия в Оттавских соглашениях 1932 года фактически создала закрытый торговый блок — так называемую систему имперских преференций, отгородив Британскую империю от торговли других стран. Объем мирового бизнеса сократился с примерно 36 миллиардов долларов в 1929 году до 12 миллиардов долларов в 1932 году.

Удар по американской внешней торговле был пагубным последствием отказа Британии от золота, но вряд ли фатальным. В то время Соединенные Штаты просто не зависели от внешней торговли в такой степени, как другие страны, о чём свидетельствовали высокие защитные тарифы 1922 и 1930 годов.

Ещё более тяжелым было наказание, которое немецкая паника и британский отказ от золота нанесли и без того пошатнувшейся американской финансовой системе, все ещё содрогавшейся от череды банковских крахов в последние недели 1930 года. Американские банки держали на балансе около 1,5 миллиарда долларов в немецких и австрийских обязательствах, которые на данный момент фактически ничего не стоили. Хуже того, психология страха стремительно переполняла международные границы, мрачно и стремительно проносясь от Центральной Европы до Великобритании. Теперь она захлестнула и Соединенные Штаты. Иностранные инвесторы начали выводить золото и капитал из американской банковской системы. Отечественные вкладчики, которых однажды укусили, но которые дважды стеснялись, с новой силой набросились на банки, вызвав кризис ликвидности, который превзошел панику последних недель 1930 года. Этот кризис послужил репетицией и основой для полномасштабной катастрофы, которая разразилась в 1931 году. За месяц, последовавший за прощанием Британии с золотом, обанкротились пятьсот двадцать два банка. К концу года 2294 американских банка приостановили свою деятельность, что почти в два раза больше, чем в 1930 году, и стало абсолютным американским рекордом. [137] Американские банки теперь обильно кровоточили от двух ран: одна была нанесена внутренними беглецами с депозитов, а другая — иностранным изъятием капитала. К сожалению, правила игры с золотым стандартом, как их понимал Гувер и большинство американских банкиров, диктовали, что вторая проблема должна превалировать над первой. Теоретически американские центральные банковские власти должны были принять дефляционные меры; на практике они так и поступили. Эта принудительная дефляция в контексте уже дефляционной экономики была извращенной логикой золотого стандарта, против которой выступал Кейнс. Чтобы сдержать отток золота, Федеральная резервная система повысила ставку редисконтирования, как и предписывала доктрина золотого стандарта. На самом деле ФРС действовала беспрецедентно решительно, повысив ставку на целый процентный пункт всего за одну неделю. Однако банковская система в целом нуждалась не в более жестких, а в более легких деньгах, как знали Марринер Экклз и другие банкиры, чтобы удовлетворить требования паникующих вкладчиков.