Чтение онлайн

Дефляционная дисциплина золотого стандарта теперь предстала перед американцами в обнаженном виде, как и перед британцами всего несколькими неделями ранее. Британия отказалась от золотого стандарта, что позволило ей продвинуться по пути хотя бы скромного экономического восстановления в 1932 году. Через полтора года Франклин Рузвельт сделает то же самое для Соединенных Штатов, создав совершенно новые условия для проведения монетарной и фискальной политики. Однако на данный момент Гувер предпочел бороться в жестко ограничивающих рамках золотого стандарта. Почему?

Ответ следует искать в наследии восприятия и понимания экономической теории, которое лишь нехотя уступило место поколению, последовавшему за президентством Гувера. Вплоть до его времени, на протяжении столетия или более, мир знал лишь короткие и болезненные перерывы в режиме золотого стандарта. Широко распространено было мнение, что другой действенной основы, на которой можно было бы сделать валюту надежной и на которой могла бы функционировать международная экономика, просто не существует. Без привязки к золоту стоимость национальных денег считалась произвольной и непредсказуемой. Валюта становилась «мягкой», возможно, неконвертируемой, а сделки через национальные границы превращались в рискованные азартные игры. Отказ от золота, по словам Гувера, означал, что «ни один торговец не мог знать, что он может получить в качестве оплаты к моменту поставки своего товара». [138] К 1931 году Джон Мейнард Кейнс уже почти десять лет пытался разработать теорию управления национальной и международной валютой, которая не зависела бы от золота. Но даже на этом этапе идеи Кейнса не были полностью разработаны (его великий труд, «Общая теория занятости, процента и денег», появится только в 1936 году), и в этом вопросе в то время он имел самую скромную аудиторию как среди экономистов, так и среди государственных деятелей.

ТАКИМ ОБРАЗОМ, в конце 1931 года Гувер столкнулся с гораздо более серьёзным и сложным кризисом, чем годом ранее. Перед лицом этих новых обстоятельств он прибег к новой тактике: агрессивной попытке сбалансировать федеральный бюджет путем повышения налогов. Эта политика подверглась резкой критике со стороны экономистов более позднего периода, которые должны были узнать из «Общей теории» Кейнса, что лекарством от депрессии является не бюджетный баланс, а преднамеренные дефицитные расходы. На самом деле, идея о том, что дефицит государственного бюджета может компенсировать спады делового цикла, была актуальна в академических и политических кругах на протяжении 1920-х годов, и сам Гувер был знаком с этим направлением мысли. В мае 1931 года государственный секретарь Генри Стимсон записал в своём дневнике, что Гувер решительно выступал против балансировщиков бюджета в своём собственном кабинете. «Президент сравнил это с военными временами», — пишет Стимсон. «Он сказал, что во время войны никто не мечтал о сбалансировании бюджета. К счастью, мы можем занимать». [139]

Однако после отказа Великобритании от золота и возобновления банкротства банков в последней половине 1931 года Гувер изменил своё мнение и потребовал значительного повышения налогов. Он разработал и представил в Конгресс законопроект, который стал Законом о доходах 1932 года. Ему, конечно, предстояло столкнуться с перспективным дефицитом, который, как и многое другое в эту эпоху, выходил за рамки всех известных прецедентов. Федеральный бюджет 1932 года в итоге окажется в минусе на 2,7 миллиарда долларов — это самый большой дефицит мирного времени в американской истории на тот момент, и эта цифра составляла почти 60 процентов федеральных расходов. Ни один дефицит «Нового курса» не был бы пропорционально больше. По иронии судьбы, Франклин Д. Рузвельт вскоре сделал дефицит федерального бюджета центральным элементом своей атаки на Гувера в ходе президентской избирательной кампании 1932 года.

Но ни рефлекторная фискальная ортодоксия, ни даже ошеломляющие размеры бюджетных цифр не объясняют в полной мере решение Гувера в конце 1931 года обратиться к Конгрессу с просьбой о повышении налогов. По крайней мере, не менее важным, чем эти соображения, было состояние мышления Гувера на тот момент относительно причин, характера и лечения депрессии и своеобразного созвездия обстоятельств, в которых он оказался. По мнению Гувера, депрессия — или Великая депрессия, как её можно было бы теперь с полным основанием назвать, — возникла в результате краха европейских банковских и кредитных структур, изуродованных стрессами мировой войны. Как считал Гувер, сила этого краха передалась Соединенным Штатам через механизм золотого стандарта, и его воздействие грозило затопить и без того хаотичную и барахтающуюся американскую банковскую систему. Строгое следование правилам золотого стандарта диктовало Соединенным Штатам дальнейшую дефляцию, но откровенная дефляция была для Гувера непереносима. Его главной целью было влить живительную ликвидность в американскую кредитную систему, иссушенную внутренними банками, иностранными банками и жесткой денежной политикой Федеральной резервной системы, направленной на защиту золотого стандарта. Разжижая систему, он сделает деньги доступными для заимствования бизнесом, тем самым способствуя общей экономической активности и восстановлению. Путем сложных рассуждений, учитывающих как психологические, так и сугубо экономические факторы, Гувер убедил себя в том, что повышение налогов стабилизирует банковскую систему и тем самым создаст желаемую ликвидность. Критики Гувера и тогда, и позже настаивали на том, что такой косвенный или «нисходящий» подход недостаточен, что только прямое стимулирование экономики за счет крупных государственных расходов на помощь и общественные работы окажет необходимый тонизирующий эффект. Обмен мнениями между министром финансов Гувера Огденом Миллсом и сенатором-демократом от Нью-Йорка Робертом Вагнером во время слушаний по законопроекту о помощи безработным в 1932 году как нельзя лучше отражает различия в экономических философиях. «Я хочу растопить лёд, предоставляя кредиты промышленности, чтобы кто-то начал тратить деньги», — сказал Миллс. «Я пытаюсь заставить людей работать, а вы не хотите сотрудничать», — обвинил Вагнер. [140]

Даже Кейнс в это время поддержал подход Гувера. Выступая в мае 1931 года на конференции по безработице в Чикагском университете, он сказал: «Я думаю, что аргументы в пользу общественных работ в этой стране гораздо слабее, чем в Великобритании… Я думаю, что в этой стране… средства возвращения к состоянию равновесия должны быть сосредоточены на ставке процента» — другими словами, на ослаблении кредита путем укрепления банковской системы. Лишь позднее Кейнс подробно развил аргумент, который он кратко изложил в своей книге «Трактат о деньгах», вышедшей в 1930 году: в некоторых случаях «недостаточно, чтобы центральный орган власти был готов предоставить кредит… он также должен быть готов занять». Другими словами, правительство должно само продвигать программу внутренних инвестиций. [141]

Именно в этом контексте состояния экономических знаний и конкретных обстоятельств в Соединенных Штатах и мире в конце 1931 года следует понимать просьбу Гувера о повышении налогов. Бюджет правительства повсеместно рассматривался как символ и суть обязательства страны поддерживать стоимость своей валюты. Поэтому сбалансирование бюджета, успокаивая иностранных кредиторов, должно было уменьшить изъятие ими золота. Если говорить более конкретно, то увеличение доходов за счет налогообложения, в отличие от заимствований, выведет правительство из конкуренции с частными заемщиками на уже сжатых кредитных рынках, что поможет сохранить низкие процентные ставки. Сохранение низких процентных ставок, в свою очередь, не только облегчит заимствования для бизнеса, но и сохранит стоимость облигаций, все ещё хранящихся в сильно ослабленных портфелях банков, тем самым ослабляя давление на дальнейшую ликвидацию банковских активов. Короче говоря, просьба о повышении налогов, как объяснил Герберт Стайн, «была своего рода программой поддержки облигаций, которая должна была осуществляться за счет налоговых поступлений, а не за счет вновь созданных денег. Её следует понимать в свете нежелания или неспособности Федеральной резервной системы поддержать облигации путем создания новых денег осенью 1931 года… Важным моментом является то, что решение о повышении налогов было принято в условиях роста процентных ставок, падения цен на облигации, роста приостановки деятельности банков и большого оттока золота. Более спокойное отношение к балансированию бюджета [такое, как было принято Гувером всего шестью месяцами ранее] появилось в политике правительства только при администрации Рузвельта, когда все эти условия радикально изменились». [142]

Закон о доходах 1932 года прошел через Конгресс лишь с номинальной оппозицией. Спорное предложение о введении национального налога с продаж было в итоге исключено, но окончательный вариант закона повысил налоги по всем статьям и привел полмиллиона новых налогоплательщиков (в общей сложности около 1,9 миллиона) в федеральную налоговую систему за счет сокращения льгот для малоимущих. Закон предусматривал удвоение федеральных налоговых поступлений и определял основные характеристики налоговой структуры на оставшуюся часть десятилетия. Все последующие усилия по пересмотру налогового кодекса в 1930-е годы были направлены на дальнейшее увеличение налоговых поступлений. Короче говоря, в вопросе о святости сбалансированного бюджета Гувер надежно стоял в рамках широкого консенсуса, который сохранялся вплоть до Второй мировой войны, когда, не случайно, федеральная налоговая система была расширена ещё более значительно. Спикер Гарнер нехотя отказался от поддержки идеи введения налога с продаж, но сказал своим коллегам в Палате представителей: «Я бы ввел любой налог, налог с продаж или любой другой, чтобы… сбалансировать бюджет… Страна сейчас находится в таком состоянии, что самые худшие налоги, которые вы можете ввести, будут лучше, чем отсутствие налогов вообще». После этого он с иронией попросил всех членов, которые вместе с ним верят в сбалансированный бюджет, подняться со своих мест. Ни один представитель не остался сидеть на месте. [143]

ПРИВЕРЖЕННОСТЬ ГУВЕРА поддержанию золотого стандарта представляла собой чистейшую, наиболее традиционную экономическую ортодоксию. Но хотя его приверженность сбалансированному бюджету имела тот же вид ортодоксальности, на самом деле она была обусловлена скорее особыми обстоятельствами момента, чем некритичной верой в принятую фискальную мудрость. В своих усилиях по разжижению кредитной системы Гувер вскоре покажет себя способным на самую прагматичную и далеко идущую экономическую гетеродоксию. Эти усилия станут испытанием всех его творческих и командных способностей и в конце концов приведут его и страну на неизведанную экономическую и политическую территорию. С этой фазы кризиса начинается период экспериментов и институциональных инноваций, который продолжится в период «Нового курса».

Гувер сделал первые шаги на этой новой территории воскресным вечером 4 октября 1931 года, когда он тихо выскользнул из Белого дома, чтобы присоединиться к группе банкиров, которых он созвал для встречи с ним в элегантном доме министра финансов Меллона на Массачусетс-авеню. В ходе напряженной беседы, затянувшейся до самого утра, он настоял на том, чтобы более сильные частные банки создали кредитный пул в размере 500 миллионов долларов для помощи более слабым учреждениям. В результате этих переговоров возникла Национальная кредитная ассоциация. Это был пул частных банкиров, и как таковой он свидетельствовал о том, что Гувер по-прежнему предпочитал негосударственные, волюнтаристские подходы. Но обстоятельства её рождения и недолгой жизни также свидетельствовали о растущем признании, даже в высших кругах капитализма, который долгое время считался смертельно опасным для государственного вмешательства, и, более того, в сознании самого Гувера, о неуместности волюнтаристского подхода.

Банкиры, собравшиеся под сверкающими люстрами Меллона 4 октября, согласились с просьбой Гувера, но, как он позже писал, «постоянно возвращались к предложению, чтобы это сделало правительство… Я вернулся в Белый дом после полуночи подавленным, как никогда раньше». После нескольких недель работы и выдачи кредитов на мизерную сумму в 10 миллионов долларов, писал Гувер, «Национальная кредитная ассоциация банкиров стала ультраконсервативной, затем боязливой и, наконец, умерла…… Её члены — и весь деловой мир — опустили руки и попросили правительство принять меры». [144]