Чтение онлайн

Даже собственные спичрайтеры Рузвельта были в замешательстве. Рексфорд Тагвелл, один из первоначальных «мозговых трестеров» Рузвельта, жаловался, что он и другие советники Рузвельта «начинали с того, что объясняли вещи и выводили из объяснений, что следует делать. Теперь мы занимались совсем другим. Мы придумывали хитроумные приспособления к предрассудкам и целесообразности». [176] Мышление Рузвельта, по словам другого «мозгоправа», Рэймонда Моули, «не было ни точным, ни упорядоченным». Однажды спичрайтер Моули «потерял дар речи», когда Рузвельт, представив два абсолютно несовместимых проекта обращений по тарифной политике — один призывал к поголовному снижению тарифов, другой — к двусторонним соглашениям, — прямо велел Моули «сплести их вместе». Рузвельт, огрызался Гувер, был таким же изменчивым, как «хамелеон на пледе». [177]

В день выборов Рузвельт победил по умолчанию. Он удержал за собой твёрдый Юг и добился значительных успехов на Западе. Значительным предвестником перемен, которые должны были изменить характер американской политики, стало то, что он не только сохранил поддержку городских избирателей-иммигрантов, которые в 1928 году отдали свои голоса за Эла Смита, но и увеличил преимущество Смита среди этих важнейших групп примерно на 12%. Однако победа Рузвельта была не столько утверждением его политики, сколько отречением от политики Гувера. Он оставался непостижимым, его точные намерения оставались загадкой. Тагвелл, оглядываясь назад много лет спустя, рассуждал о целях, которые могли в тот момент лежать в глубине сознания Рузвельта. «Сейчас, с учетом ретроспективного анализа, — писал Тагвелл, — я определяю их как лучшую жизнь для всех американцев и лучшую Америку, чтобы жить в ней. Я думаю, что это было настолько общим. В нём были пункты, но лишь некоторые из них он считал неизменными. Одним из них была безопасность; если европейцы могли её обеспечить, то и американцы смогут. Другим пунктом была новая основа для индустриализма, а ещё одним — физически улучшенная страна. Но это, как мне кажется, было почти все». [178]

Уильям Аллен Уайт, наблюдавший за Рузвельтом с большего расстояния, чем Тагвелл, также рассуждал о том, какой лидер может появиться из тумана, окружавшего избранного президента. «Ваш дальний кузен — это крестик в уравнении», — написал он Теодору Рузвельту-младшему 1 февраля 1933 года. Но Уайт чувствовал судьбоносный потенциал. «Он может развить своё упрямство в мужество, свою приветливость в мудрость, своё чувство превосходства в государственную мудрость. Ответственность, — пророчески заключил Уайт, — это винный пресс, который выжимает из людей необычные соки». [179]

Теперь Рузвельт был избранным президентом. Но Герберт Гувер все ещё был президентом и оставался им в течение четырех месяцев. Ратификация Двадцатой поправки к Конституции в феврале 1933 года перенесла начало президентского срока на 20 января года, следующего за избранием, но поправка вступила в силу только в 1937 году. Таким образом, инаугурация Рузвельта проходила по старым правилам и состоялась бы только 4 марта. [180]

История, тем временем, не желала подгонять время под устаревшие каденции американской избирательной системы. За мучительный промежуток времени между избранием Рузвельта в ноябре 1932 года и его инаугурацией в марте 1933 года американская банковская система полностью остановилась. Мировая экономика ещё глубже погрузилась во впадину депрессии. Кроме того, мир стал заметно опаснее. Адольф Гитлер был назначен канцлером Германии после того, как массовая безработица посеяла отчаяние в миллионах немецких семей и после нескольких месяцев кровавых столкновений между коммунистическими и нацистскими бандами, в результате которых на улицах немецких городов погибли десятки людей. Япония, чертовски настойчиво стремящаяся завоевать Маньчжурию, отбросила всякую дипломатическую сдержанность и официально объявила о своём намерении выйти из Лиги Наций. Проблемный вопрос о долгах Первой мировой войны, временно смягченный мораторием Гувера в 1931 году, вновь забурлил. Эти опускающиеся тучи политического насилия, войны и глобальных экономических потрясений отбрасывали свои тени на остаток десятилетия и далее.

Не прошло и недели после выборов, как Рузвельт удовлетворенно перебирал поздравительные послания в губернаторском особняке в Олбани, и тут он получил длинную телеграмму от Гувера. Гувер объяснил, что британское правительство срочно требует ещё одного пересмотра вопроса о международном долге. В дополнение к своей просьбе британцы предложили приостановить выплату долга в размере 95 миллионов долларов, который должен был быть погашен 15 декабря. Конгресс лишь неохотно согласился на мораторий Гувера, введенный в предыдущем году, и «если в отношении Конгресса произойдет какое-либо изменение, — объяснил Гувер Рузвельту, — то на него в значительной степени повлияет мнение тех членов, которые признают вас своим лидером и будут должным образом желать вашего совета и рекомендации». Предстояло обсудить и другие вопросы, касающиеся внешних отношений, в том числе планы проведения Всемирной экономической конференции в Лондоне предстоящей зимой и статус Конференции по разоружению, которая уже проходила в Женеве. В связи с этим Гувер попросил «предоставить ему возможность встретиться с Вами лично в удобное время в ближайшем будущем».

Поступок Гувера, обратившегося за советом к своему победившему противнику, был беспрецедентным. Он имел все признаки великолепного государственного жеста. Но он также таил в себе зловещие политические последствия. Вопрос о долге был самым страшным в американской политике. Прикоснуться к нему означало приклеиться к грязной, неразрешимой проблеме, которая на протяжении десятилетия не поддавалась гению государственных деятелей. Большинство ученых-экономистов, а также финансовое сообщество Уолл-стрит, не говоря уже о практически всех европейцах, выступали за полное списание военных долгов. Однако Конгресс и большинство американцев за пределами Атлантического побережья продолжали рассматривать долги как незыблемые финансовые и моральные обязательства, а также как гарантии, которые служили напоминанием бесконечно ссорящимся европейцам, что они не могут рассчитывать на финансирование ещё одной войны в Соединенных Штатах. Государственный секретарь Стимсон отметил в своём дневнике: «Каждый конгрессмен разражается в газетах заявлениями против любых уступок в отношении рассрочки или любой суммы». [181] Гувер официально обещал не допустить прямой отмены, и в своей телеграмме Рузвельту подчеркнул это. Но, будучи архитектором моратория, Гувер также проявил некоторую гибкость и тем самым навлек на себя гнев легионов изоляционистов. Теперь он предполагал, что долги могут стать полезным рычагом для выбивания экономических и военных уступок из Европы. «Мы должны быть восприимчивы, — говорилось в телеграмме Гувера, — к предложениям наших должников об ощутимой компенсации в иных формах, нежели прямая оплата в виде расширения рынков для продуктов нашего труда и наших ферм». И, добавил он, «существенное сокращение мировых вооружений… имеет отношение к этому вопросу». [182] Короче говоря, Гувер предлагал американской дипломатии установить тесную связь между предстоящей Лондонской экономической конференцией и Женевской конференцией по разоружению, используя повестку дня первой для формирования работы второй. Это была сложная и гениальная схема.

Однако Рузвельт и его советники быстро пришли к выводу, что за этим, казалось бы, благонамеренным предложением скрывается взрывоопасный политический динамит. Если приходящая демократическая администрация согласится позволить уходящим республиканцам начать переговоры в том ключе, который предлагал Гувер, писал помощник Рузвельта Рексфорд Тагвелл, «нам придётся держать в руках мешок с враждебной страной и конгрессом после того, как они уйдут». [183] С этой точки зрения предложение президента вовлечь избранного президента в эту деликатную дипломатию просто переложило бы с плеч Гувера на плечи Рузвельта тяжелую и нежелательную ответственность за крайне непопулярную политику списания долгов. «И если нам что-то и было ясно, — говорил Рэймонд Моули, — так это то, что Рузвельт не должен быть обременен этой ответственностью». [184]

Таким образом, предложение Гувера несло в себе большой политический риск. В то же время, согласно теории депрессии, принятой Рузвельтом и его советниками, оно сулило небольшую экономическую выгоду. Гувер придерживался мнения, что Депрессия была вызвана международными причинами, особенно перекосами, возникшими в результате мировой войны. Его трепетная и неуклонная преданность золотому стандарту — колесу баланса в международной торговой и финансовой системе — была напрямую связана с этим диагнозом происхождения Депрессии. Его неустанные и даже мужественные усилия по решению проблемы международного долга основывались на тех же предпосылках. Рузвельт, напротив, утверждал, что истоки Депрессии находятся в Соединенных Штатах, в структурных недостатках и институциональной неадекватности, которые можно исправить с помощью энергичной и далеко идущей программы реформ. Возможно, эта точка зрения была в равной степени связана как с поиском легитимного обоснования реформ, так и с поиском любого политического инструмента, более пригодного для использования, чем губчатые инструменты международной дипломатии, так и со строгостью экономического анализа. Но по каким бы причинам международная проблематика в этот период в мышлении Рузвельта была явно подчинена националистическим приоритетам, а внешние отношения практически не имели значения как предмет экономической политики. В своей инаугурационной речи Рузвельт прямо заявит, что «наши международные торговые отношения, хотя и имеют огромное значение, по времени и необходимости вторичны по отношению к созданию здоровой национальной экономики». [185] В июне 1933 года он напомнит своему госсекретарю, участвовавшему в тот момент во Всемирной экономической конференции в Лондоне, «что банкирские кабинеты придают слишком большое значение стабильности обмена. В нашем случае она касается лишь 3 процентов всей нашей торговли, измеряемой объемом производства». [186]

Все эти соображения сходились в том, что приглашение Гувера к Рузвельту принять участие в формировании экономической дипломатии не имело шансов быть принятым. По словам Моули, Гувер «едва ли мог выбрать область, в которой вероятность сочувственного сотрудничества между двумя администрациями была бы меньше». Рузвельт и его окружение «были согласны с тем, что сердцевина программы восстановления должна быть внутренней». [187] В этом, собственно, и заключалось самое большое беспокойство Гувера по поводу своего преемника: что внутренние приоритеты Рузвельта будут способствовать политике экономического национализма, возможно, включая отказ от золотого стандарта, девальвацию доллара и инфляцию. В конце 1932 года у Рузвельта и его советников не было такой четкой программы действий, но не прошло и года, как события подтвердили опасения Гувера.

Тем временем Рузвельт вряд ли мог проигнорировать приглашение Гувера на консультацию, даже если он и не собирался принимать конкретные предложения Гувера. Настаивая на том, чтобы встреча носила «полностью неофициальный и личный характер», Рузвельт согласился заехать в Вашингтон по пути в Уорм-Спрингс, штат Джорджия, 22 ноября 1932 года. [188]

В назначенный день Рузвельт, сопровождаемый лишь своим все более вездесущим советником Рэймондом Моули, вошёл в Красную комнату Белого дома, где его ждали президент Гувер и министр финансов Огден Миллс. [189] В воздухе висело гнетущее напряжение. Гувер настоял на том, чтобы Миллс присутствовал на встрече, потому что его предупреждали многие, что Рузвельт может изменить свои слова, и он хотел, чтобы на встрече присутствовал надежный свидетель. [190] Моули считал, что ни один человек в стране не доверял Рузвельту «как человеку и как избранному президенту» больше, чем Гувер и Миллс. Судя по их манере поведения, они также относились к Моули с холодным презрением. На пресс-конференции перед встречей Миллс публично высмеял Моули как несерьезного профессора, неспособного справиться со сложными требованиями высокого государственного управления. При личной встрече Моули показался Миллсу высокомерным и снисходительным, даже по отношению к Гуверу. Президент, серьёзный, но нервный, жестко обращавшийся к своему секретарю казначейства «Миллс» и устремлявший взгляд то на ковер, то на Моули, но редко на Рузвельта, курил толстую сигару. Все остальные нервно затягивались сигаретами, и атмосфера в комнате сгущалась.